Сеньор Жан Вильяруа был мужчиной средних лет; на его лице, от носа к губам пролегал треугольник морщин. Голубые глаза, такие же, как у Клары, придавали ему мягкости, она заметила это качество и в манере говорить, быстро и четко, не скупясь на улыбку, которую, казалось, он перенял от нее самой. На нем был темный костюм из тонкого сукна, белая рубашка и галстук гранатового цвета.

В его кабинете висели два флага, бельгийский и испанский, и портрет женщины с внешностью маркизы верхом на лошади. Полы, устланные коврами, и стены, заставленные стеллажами с книгами, придавали комнате значительности, возможно, даже больше, чем надо, подумала Клара. Чтобы сразу же вызвать к себе уважение, она «стряхнула» с себя Пунта до Бико, прежде чем заговорить с бельгийским сеньором. Она заметила у него на мизинце перстень с печаткой – может быть, фамильный, а может, надетый напоказ.

– Кто еще с вами приехал?

– Больше никто, сеньор Вильяруа.

– Я думал, у меня встреча с президентом «Светоча».

– Так и есть. За все отвечаю я.

Жан Вильяруа сказал, что у него мало времени, что случилось кое-что непредвиденное, но он не хотел отменять встречу, поскольку знал, что сеньора («Вальдес?» – переспросил он) прибыла из Галисии с единственной целью – увидеться с ним.

– Пожалуйста, называйте меня Клара.

– Расскажите мне о вашей торговле, донья Клара, – сказал сеньор Вильяруа.

Она сразу перешла к сути, потому что она много раз видела, как на всех заседаниях донья Инес, не теряя мелодичности речи, управляла своими оппонентами с ловкостью гимнаста. Ей бы хотелось рассказать о первой упакованной банке сардин, о китовом промысле и объемах этого производства, но она на ходу припомнила, что донья Инес добивалась нужного эффекта, поскольку никогда не предавалась подробным ностальгическим воспоминаниям. Поэтому она прямо заявила о необходимости расширения «Светоча» и о своем желании открыть рынки в Европе, чтобы укрепить рост производства в соответствии с общим развитием страны.

Сеньор Вильяруа внимательно слушал, покусывая кончик сигары и порой делая пометки на маленьких квадратиках бумаги, которые секретарша положила на стол рядом с вечным пером, куда он собственноручно набрал чернил.

– Интересно, – сказал он, когда Клара умолкла.

– По объемам торговли мы первые в консервной промышленности Галисии, сеньор Вильяруа.

– Без сомнения, – согласился он. – Но или ты едешь на поезде, или вылетишь вон.

Он встал со стула, подошел к письменному столу у окна, выходившего на улицу Сагаста, и вернулся с несколькими рулонами карт, которые развернул на столе.

– Моя торговая сеть гарантирует управление более чем тремя сотнями торговых точек. Мой процент – десятая часть, – подытожил он, высказавшись напрямую.

– Это высокий процент.

– Таков мой процент, сеньора, – повторил он, сделав жест, указывающий на то, что его терпение на исходе. – Если вы гарантируете мне увеличение годового производства вдвое, мы придем к соглашению.

– Мы прошли через такие трудности, что сейчас хотим только продавать и продавать.

– Понимаю.

– Я вижу, вы торопитесь, и не хочу, чтобы наша встреча закончилась ничем.

– Проконсультируйтесь с мужем и позвоните мне.

Он протянул ей визитку с несколькими номерами телефонов и своим именем, выполненными в технике шелкографии.

– Сеньор Вильяруа, с вами свяжется мой представитель коммерческой группы, – сказала она с присущим ей чувством собственного достоинства.

Она попрощалась с Жаном Вильяруа и спустилась на улицу по внутренней лестнице с маленькими окошками на каждой площадке, открытыми в этот час для притока воздуха.

Утреннее солнце проглядывало из-за домов. Клара нашла телефон-автомат, чтобы позвонить на «Светоч». Она застала Фигероа и рассказала ему о том, как прошла встреча. Сказала, что, в общем, все хорошо, однако сеньор Жан Вильяруа запросил огромные комиссионные.

– У меня такое впечатление, что он просто пользуется случаем, но мы все равно заключим с ним контракт.

На этом разговор закончился.

Клара медленно шла, наблюдая за кипением жизни на площади Бильбао, увидела последние оставшиеся трамваи и рекламу астурийского сидра «Эль Гайтеро» на одном из вагонов. На секунду она представила себе рекламу консервов «Светоч» в Мадриде.

Она миновала бульвары от улицы Карранса до улицы Генуи, которая привела ее на красивую площадь Колумба, и дошла до дворца Буэнависта на проспекте Хосе Антонио Примо де Риверы. Впервые покинув свой город, она чувствовала себя так далеко от него и «так близко», добавила она мысленно, так говорила донья Инес о Кубе и том, что жалеет о своем отъезде.

Размеры Мадрида произвели на нее впечатление. Но Кларе не хватало красного гранита, из которого в Галисии много чего строили еще со времен кельтов. Она обратила внимание на то, что на зданиях из красного кирпича не было трещин и вообще никаких следов от дождей, которые так часто идут на ее земле.

Чувство свободы, которое появилось при въезде в город, усилилось.

Клара никуда не торопилась. Ее никто не ждал. Никто не узнал ее, когда она вошла в кафе «Небраска» – символ современности, принесенной Эйзенхауером[98], – и заказала кофе и булочку с маслом. Завтрак показался ей несколько другим на вкус, но она с удовольствием его съела, наблюдая за пожилыми парами, которые сидели в кафе, сделав паузу в утренней прогулке. Она так же внимательно рассматривала служащих – все в одинаковой униформе, очень чистые и аккуратно причесанные. И наконец она переключила внимание на пирожные в стеклянных витринах. Она никогда не видела такого разнообразия: с шоколадом и без, или с глазурью, круглые и продолговатые, начиненные кремом или взбитыми сливками.

Она провела там какое-то время, и когда в чашке не осталось кофе, она заказала еще одну, не отказав себе в удовольствии повторить заказ и просмотреть бесплатную газету, лежавшую на каждом столике. Первые страницы посвящались политике, но она пролистала их до раздела культура. В Мадриде шли фильмы Джека Клейтона[99], рекламировали Росио Дуркаль[100] в фильме «Девочка с цветами клевера». Женщины из иллюстрированного журнала «Белое и черное» равнодушно сияли среди рекламы шерстяных тканей, воротников из нутрии, коротких жакетов на одной пуговице, кружевных и муслиновых платьев для коктейля.

Она позавидовала жителям Мадрида и моделям, которые позировали фотографу, таким стройным и элегантным.

Таким свободным.

Когда она решила, что хватит сидеть в кафе, она вышла и отправилась в обратном направлении по Гран Виа до площади Сибелес и дальше до Национальной библиотеки, куда ей захотелось войти.

Но она этого не сделала.

Она подумала, уже слишком поздно. Для всего. Раньше надо было завоевывать этот мир.

Клара подумала о том, что она потеряла, о карьере, для которой у нее не было образования, о колледже, куда не ступала ее нога, и о любви, которой она так и не узнала, хотя стремилась к этому всей душой.

И еще о том, как сложилась бы ее жизнь, если бы дон Густаво признал ее своей дочерью. Как бы ее воспитали. За кого выдали бы замуж. Сколько детей она могла бы принести в этот мир.

Она не могла не задать себе все эти и многие другие вопросы, тревожившие ее воображение. Необходимо было все привести в порядок, расставить по своим местам и понять наконец, кто она такая. Конечно, она прожила жизнь во лжи, но у нее было право узнать правду.

Пусть она была унижена все эти годы.

Пусть осталась только одна тонкая нить, за которую можно потянуть, но Клара решила, что немедленно сделает то, с чем хотела разобраться сразу, как только приехала в столицу. Этот город в лоскуты порвал на ней одежду, оставив обнаженной беззащитную плоть. Окруженная ложью, Клара чувствовала себя так, словно прожила жизнь в чужой шкуре.

Учитывая возраст, ей оставалось не так уж много времени.

И столько вопросов не имели ответа.

Она инстинктивно направилась на улицу Монте Эскинса.

Необходимость закрыть все счета и сложить на столе все детали головоломки стала наваждением, и только один человек, никогда не осуждавший то, что он видел в Пунта до Бико, и желавший знать, кто такая Клара и откуда она взялась, мог хотя бы выслушать ее рассказ.

И еще кое-что, более важное: ей необходимо было выслушать его.

Был уже полдень, когда она пришла на улицу, где жил Пласидо. Номер его дома красовался на здании в классическом стиле между глухими стенами, образовавшимися в период первого расширения Мадрида, раньше здесь располагались особняки аристократии XIX века. На крыльце у главного входа консьерж курил сигарету, оживленно беседуя с каким-то мужчиной. Клара села на скамейку в нескольких метрах от них и стала ждать. Она посмотрела на верхние этажи и попыталась угадать, где именно жил Пласидо. Куда выходят его окна – на улицу или тут есть внутренний двор? Что он видит в окно, когда просыпается, и видно ли ему луну, когда ложится спать? Она взглянула на свои туфли, на сумку, прижатую к животу, и показалась себе маленькой и ничтожной доньей «никто и звать никак» в огромном городе, который не обойти пешком; власть и руководящее положение остались на «Светоче», здесь она была одна и чувствовала себя совершенно потерянной, впрочем, выглядела хорошо, это правда, и была тщательно накрашена, хотя тени на веках и помада на губах немного поблекли за последние несколько часов.

Мужчины наконец закончили беседу, консьерж повернулся, вошел в вестибюль и закрыл за собой дверь. Все произошло очень быстро, за несколько секунд.

– Послушайте! Послушайте, извините!

Никто ее не услышал. Клара вскочила, подошла к окну и постучала. Консьерж обернулся и открыл тяжелую железную дверь.

– Слушаю вас, сеньора. Вы застигли меня врасплох. Я закрыл входную дверь.

– Здесь живет Пласидо Карвахаль? – спросила она напрямую.

Консьерж сразу же ответил: «да», живет в бельэтаже и он только что вернулся. Он посмотрел на часы.

– В это время дон Пласидо обычно собирается обедать.

– Можете сказать ему, что к нему пришли?

– А как вас представить, сеньора?

– Скажите, здесь Клара из Пунта до Бико.

– Пунта до Бико? А где такое?

– Провинция Понтеведра. Недалеко от Виго, – нетерпеливо ответила она.

– Прекрасный край!

– Так и есть.

– Проходите, пожалуйста, – пригласил ее консьерж.

Клару удивил холод мраморного вестибюля и множество зеркал, в которых она отражалась. Консьерж направился к лестнице и махнул рукой, чтобы гостья поднималась.

Она указала на лестницу и спросила:

– Вы со мной не поднимитесь?

– Я лучше подожду здесь.

Минуты показались ей вечностью. Клара взяла себя в руки, подумав, что, в конце концов, ей нечего терять, что свобода в этом и состоит – действовать без предварительного плана или сценария, – что ее решение никому не повредит, включая Пласидо, хотя среди различных измышлений были и такие, что за эти месяцы он мог встретить другую женщину, с которой – почему бы и нет? – он делит свои обеды, ужины и ночи. «Но даже если так, то что?» – подумала она.

И тут появился Пласидо. А консьерж бесследно исчез.

– Клара! – воскликнул Пласидо.

Она не знала, как должна ответить на его взволнованное приветствие: обнять и поцеловать в обе щеки. Или протянуть руку. Или ничего не делать.

Однако Пласидо держался так естественно, что первоначальные сомнения испарились в один миг.

– Почему не предупредила, что ты в Мадриде?

Клара откашлялась, потом ответила.

– Я приехала на деловую встречу с торговым агентом.

– О-о, Клара! Ты никогда не изменишься!

Они рассмеялись, слово два подростка.

– По крайней мере, ты обо мне вспомнила, – добавил Пласидо.

Она не могла произнести ни слова. Она чувствовала комок в горле, и ей было немного не по себе оказаться здесь, в этом городе, который является средоточием власти, но не ее желаний. Он пригласил ее войти в квартиру, но она сказала «нет», она не хочет ему мешать, ведь он собирался обедать и, возможно, у него нет времени.

– Какое там, нет времени! Вот оно, время, Клара. Пообедай со мной. И не надо ничего говорить.

Пласидо совсем не изменился. Он был такой же, каким она знала его в замке Святого Духа, такой же решительный, подумала она, чтобы воспользоваться жизненными обстоятельствами или моментами, которые предлагает жизнь, без заранее обдуманных планов.

На несколько минут он исчез в глубине квартиры, чтобы взять пиджак и накинуть его на плечи поверх белой рубашки.

Они вышли на улицу, в этот час почти безлюдную. Клара не спрашивала, куда они идут, он тоже ничего не уточнял, но на табличке с номером дома она заметила название улицы, на которую они свернули: Бланка де Наварра.

Как рассказал ей Пласидо Карвахаль, ресторан, в который они пришли и где его приветствовали как постоянного клиента, основали галисийцы, приехавшие в Мадрид прямиком из Оренсе.

– Вы, галисийцы, склонны к героизму такого типа, – сказал он.

Когда началась Гражданская война, отец-основатель заведения подавал бобы, не зарабатывая на этом ни гроша. Весь квартал был ему благодарен за то, что он не дал людям умереть с голоду.

– Особенно роженицы, которых кормили куриным бульоном, а он, как известно, и мертвого поднимет.

Пласидо обращался с Кларой необыкновенно внимательно, с подчеркнутой обходительностью, но Клара не углублялась в причины его поведения, сосредоточившись на рассказе и боясь пропустить какую-нибудь деталь.

Они заказали вино и жаркое, коронное блюдо заведения, «типично мадридское, без турнепса и свиных пятачков», заметил он, вспомнив о еде, которую подавали в замке, и ароматах, от нее исходивших.

– Сколько времени прошло, Клара! Я не переставал думать о тебе каждый день.

– Не говори так. – Она отвела глаза.

– Но это правда, – добавил Пласидо.

– Я думала, ты мне напишешь.

– И у тебя не было бы неприятностей?

– Разгорелся бы настоящий пожар, – согласилась она. – Я тоже часто думала о тебе, но я пыталась забыть тебя, потому что знаю…

Пласидо перебил ее.

– На самом деле ты ничего не знаешь…

– Не продолжай… – взмолилась Клара.

– Ты никак не можешь поверить, что ты женщина мечты. И знаешь что? Я намерен вернуться в Пунта до Бико. Я много раз говорил об этом с Леопольдо.

– Ничего ему не рассказывай!

– Клара, прошу тебя…

– Не говори Леопольдо, что мы виделись, – попросила она.

Пласидо посмотрел на нее удивленно.

– Я думал, у вас прекрасные отношения.

– Так и есть, – ответила она, не вдаваясь в детали.

Он понял, что не следует вмешиваться в чужие дела, и Клара решила сменить тему разговора. Она не хотела об этом говорить. Это было не срочно.

Они обсудили сеньора Жана Вильяруа. Клара пожаловалась на огромные комиссионные, которые тот берет за свои услуги, объяснила ему, что торговля уменьшается в объемах, что «Светоч» должен как-то выкручиваться, что будущее за холодильными установками, но они не могут рисковать, вкладываясь в них, и еще, что она организовала женские курсы для работниц и их детей. Она рассказывала об этом с энтузиазмом, который передался Пласидо.

– Ты прирожденный руководитель, – сказал он.

Клара запнулась, услышав подобное утверждение из уст мужчины, которым она восхищалась во время послеобеденных бесед в замке в присутствии Хайме и Леопольдо.

– Ты мне не веришь, потому что не знаешь себя, не видишь, какая ты, но я смотрю на тебя со стороны и говорю тебе, что ты прирожденный руководитель, – повторил он.

– Доля правды в твоих словах есть: я не знаю себя, я даже не знаю, кто я такая.

Пласидо снова удивился.

Клара пробудила в нем чувства, каких ни одна другая из знакомых ему женщин никогда не вызывала. Каждое ее слово было не случайно. Каждое имело смысл, который угадывался за ее интонацией, жестом и паузами, куда более красноречивыми, чем пространный доклад.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он.

Клара отпила вино из бокала, насладилась его терпким вкусом и, словно зная, что исповедь принесет облегчение, рассказала все.

С начала до конца.

С того дня, когда донья Инес решила сделать из нее настоящую Вальдес, до того утра, когда доктор-всезнайка из Пунта до Бико прочитал по бумажке признание дона Густаво.

По ходу дела Клара упомянула о своей матери, Ренате, о том, как мало та ее любила и как много заставляла страдать.

И наконец о том, что у нее нет никакого документа, подтверждающего все, что она рассказала, но это не имеет значения; она чувствовала, что, если доктор Вьейто двадцать один год об этом не говорил, это не значит, что он ошибался, трактуя слова дона Густаво, произнесенные в тот день, когда тот решился говорить, прежде чем умолкнуть навеки.

– Так что вот, – заключила она, – я чувствую, что это не вся правда. Чего-то еще недостает.

Пласидо, молча, вынул недокуренную сигару из внутреннего кармана пиджака, зажег ее и выпустил кольцо дыма.

Оба молчали. Он не мог совладать с эмоциями, охватившими его, пока он слушал эту женщину. Он и представить себе не мог подобную биографию и семейные хитросплетения, которые Клара доверила ему с искренностью, вызвавшей в нем такое волнение.

– Пласидо, – сказала она. – Жизнь проходит так быстро… Я сожалею о том, что не запретила себе думать, почему все происходит так, как происходит. И о том, что не задавала вопросов! Причина была только одна: я всегда чувствовала себя про́клятой дочерью служанки, не имеющей никаких прав, а только обязанность подчиняться.

У Клары замерло сердце, когда она произнесла эти слова. Она не помнила, чтобы когда-нибудь произносила их сама. Наоборот. Память хранила жестокое обвинение Хайме и голоса жителей Пунта до Бико, длинные языки которых указывали на ее положение, особенно, когда она вышла замуж за одного из Вальдесов.

– Теперь, когда я рассказала тебе свою историю, возможно, тебя удивит мое желание увидеться с Каталиной. Не знаю, сколько мне осталось, но я бы не хотела умереть, не поговорив с ней. Я росла одна – ни школы, ни подруг, ни праздников в День рождения или на Рождество.

Пласидо сжал руку Клары с такой нежностью, которой она давно не помнила.

– Это единственное, чего я хочу, – сказала она, и голос ее прервался. – И я попытаюсь исполнить это.

Клара убрала руку из-под ладони Пласидо и приложила к лицу, стараясь не заплакать.

Она не хотела, чтобы он видел, как она плачет. Но Пласидо увидел ее застывший взгляд.

– Когда ты возвращаешься в Пунта до Бико?

Клара не ответила.