В сентябре 1963 года, когда начался сезон тунца, Клара выехала из поместья на своем «рено 8» в направлении столицы, пообещав вернуться, и в зеркале заднего вида она еще долго видела Хайме, который провожал взглядом машину, удалявшуюся из Пунта до Бико.

Она едва отошла от долгой духоты над поймой реки, когда серо-бурое небо было обложено тучами, периодически проливавшимися бурными ливнями. Голова у нее все еще была тяжелая.

Она впервые отправилась в такую дальнюю поездку и боялась совершить какую-нибудь ошибку по неопытности. Имея множество намерений, она не знала, какое из них наиболее верное.

«Безрассудство», – сказал Хайме.

Она впервые подумала, что он, возможно, прав, но что было делать. Она никогда не нуждалась в мужчине, чтобы принять решение, так же, как не нуждалась в нем и донья Инес, которая твердо стояла на ногах в этом мире без дона Густаво. И это был ее самый главный завет.

«Я выполнила все задачи, которые она передо мной ставила», – сказала себе Клара.

Однако сейчас ей необходимо было самоутвердиться, понять, кто она есть, когда на заводе она подписывала бумаги и видела в зеркале свое отражение. Она уже не была дочерью Доминго, несчастного охранника, который умер, утопив себя в бутылке, засиженный зелеными мухами, означавшими наступившую смерть.

«Бог мой, так кто же я? – спрашивала она себя, не зная, что тот же вопрос задавала себе Каталина. – Какую цель преследовал дон Густаво, рассказав все доктору? И знала ли об этом донья Инес?»

Она тут же ответила себе: нет, не знала, донья Инес не могла быть настолько в курсе непостоянства своего мужа, которое ей приходилось терпеть во время его двадцатилетнего отсутствия; и еще двадцать лет она терпела его медленное угасание, но, если бы он восстал из гроба, Клара похоронила бы его вторично.

Она сосредоточилась на дороге, но доктор Вьейто то и дело оказывался рядом.

– Ты ничего не подозреваешь, Клара? Не привлекает ли твое внимание какая-нибудь деталь, пусть самая незначительная?

– Нет, нет и нет! – выкрикнула она. – Только проклятое письмо!

Сознание захватила буря эмоций, от которых мурашки побежали по коже. Клара представления не имела, каковы будут последствия признания доктора Селестино.

Она проехала городки Канда и Падорнело и, преодолев горный хребет Гудинья, через несколько мгновений выехала за пределы Галисии. Пейзаж представлял собой плоскогорье, высохшее после июля и августа, что было типично для Кастилии. До сих пор она не видела огромных равнин этих провинций, и ее взгляд отдыхал на холмах, увенчанных средневековыми замками.

Впервые в жизни она почувствовала себя свободной, и ей захотелось, словно юному жеребенку, пуститься в галоп по асфальту и забыть и о поместье, и о «Светоче», и о Пунта до Бико, и его людях, и о себе самой. Ей было немного не по себе, но в то же время она чувствовала и некое удовлетворение, потому что эта поездка позволяла ей оставить позади тот факт, что она дочь служанки и пьяницы или что она дочь служанки и хозяина замка, – она будет играть роль женщины без происхождения, но с прошлым.

Она вспомнила все деяния, совершенные под ее именем. Период между лесопилкой и сардиной, потом были киты. Кашалот с серым янтарем, обогативший сеньоров Вальдес настолько, что им было совестно считать деньги.

Она вспомнила донью Инес и рассказы, которые та сочиняла, когда они вдвоем сидели в библиотеке. Она рассказывала про жизнь, в которой, с точки зрения Клары, любые испытания были обоснованы. Наконец, ее брак с Хайме; «Почему я сказала «да»?» – спросила она себя вслух; младенец, родившийся мертвым, дочка, которая могла бы у нее быть, но которой не было.

– Природа отомстила дону Густаво, – заключила она сквозь слезы. – Это могла быть только месть.

До того момента она не решалась произнести эти слова. Потерять ребенка, который мог бы стать смыслом ее жизни, было «лучшим», что могло произойти. Хотя она выразилась бы по-другому, но, как говорил дон Густаво, что ни делается, все к лучшему. Еще она вспомнила момент, когда он посмотрел ей прямо в глаза и осенил крестом ее лоб. Клара тогда ничего не поняла и не придала этому значения. Она увидела его в ногах больничной койки, благословляющим мертвую девочку. Она тогда представить себе не могла, что это был кровосмесительный союз брата и сестры. От этого воспоминания ее бросило в дрожь.

– Бог мой, откуда я могла об этом знать?

Дон Густаво трусливо молчал и в конце концов обрушил это проклятие на всезнающего доктора, но в реальности тайное свидетельство умирающего ничего не меняло.

От долгого сидения за рулем у нее начала болеть спина. Сказывался возраст. Она уже далеко не молода. Более того, прошедшее время с его жестокостью навсегда украло у нее вечную молодость. Она впервые почувствовала, что у нее нет иммунитета к старости.

Она мысленно призвала Сельсо, но никаких знаков от него не последовало. Возможно, ей нечего было сказать. Клара никогда не была в Томиньо и ни разу не посетила кладбище, где, может быть, была каменная плита с высеченным на ней его именем.

А может, никакой плиты не было.

А ведь Томиньо находился на расстоянии не более двадцати пяти километров от Пунта до Бико, к югу от него, на границе с Португалией. Донья Инес обещала, что когда-нибудь они туда съездят, но за бесконечными делами прошло больше сорока лет после кораблекрушения «Санта-Исабель». Клара утешала себя тем, что когда-нибудь настанет день и ей удастся об этом забыть. Никто не мог разрушить ее память, единственное прибежище, где Клара чувствовала себя в безопасности от демонов. Эта была короткая любовь, они даже не переступили грань и не познали взаимной физической близости.

«Мы даже не знали толком, кто мы, а кажется, прожили вместе всю жизнь», – подумала она.

Все осталось в любовном дневнике, который состоял уже из двух десятков тетрадей, но перечитывать его она не могла, поскольку оказалось, что все, в нем написанное, основывалось на лжи.

Она доехала до Аревало.

Оставалось пересечь горы, окружавшие провинцию Мадрид, где она надеялась найти современную цивилизацию и роскошь. Она представляла себе это, читая в газетах хронику наплыва в столицу жителей Эстремадуры, Андалузии и Кастилии де ла Манча. С севера люди ехали меньше, потому что земля и море все еще могли прокормить целые семьи.

Она подумала о Пласидо.

Она почувствовала гордость за то, что ей удалось отдалиться от него и превратить в далекое воспоминание о том, что было когда-то, – и все. Красивые сумерки перед наступлением ночи.

И, однако…

Ей захотелось его увидеть.

Новостей о нем у нее не было. Она подумала, он, возможно, не захотел снова впутываться в супружество и отвлекать ее от «Светоча». А может, он уже забыл о ней и о поцелуе, соединившем их в саду замка. В конечном счете, они были вместе не так долго, чтобы думать о влюбленности. Такое, сказала себе Клара, происходит только с работницами фабрики, несведущими в вопросах любви, как выяснила Реме.

Она почувствовала себя такой же, как они.

Всю свою жизнь она работала, искала того, кто ее полюбит, и читала забытые книги, чтобы чему-то научиться.

И терпела.

И вот, на невозвратном повороте лет, у границ города, расстилавшегося перед ней, она ощутила на своих плечах всю тяжесть своего служения и жертвенности.

За последний час поездки она внимательно изучала окружавший ее пейзаж. Все здесь было для нее новым. Долина павших[97], куропатки на склоне холма, спускавшегося к реке Мансанарес, позади слева Эль Пардо, любимая резиденция Франко. Королевский дворец, кафедральный собор Альмудена и купол собора Святого Франциска Великого украшали въезд в столицу со стороны Университетского городка. Она проехала мимо правительственного дворца Монклоа по бульварам, похожим на сады, останавливаясь там, где это было возможно, чтобы спросить у постовых, где находится улица Маркиза де Уркихо. Ее акцент вызывал у них улыбку, и это было для нее неоспоримым доказательством того, что ей необходимо было преодолеть это расстояние, чтобы успокоить душу, а если повезет, решить, что делать со всей этой полуправдой, на тот момент единственной, которая была ей известна. Она поняла, что пробуждала в окружающих некий образ, в существование которого сама не могла поверить: они приписывали ей незнакомые переживания и ощущения, никогда ею не испытанные.

Впервые в жизни, вдали от дома и от тех, кто хоть что-то знал о ней, она почувствовала, что свободна.

Она выбрала отель «Тироль», потому что он находился поблизости от конторы Жана Вильяруа, на углу улиц Сагаста и Лючана, неподалеку от площади Бильбао. У нее все было записано: время встречи – десять утра, имя секретарши, у которой она могла что-то спросить, и номер телефона на случай, если возникнет нечто непредвиденное. В поездке ее преследовала такая печаль, она столько всего переосмыслила, что у нее не было времени обдумать и запомнить главные фразы, которые должны были помочь ей растопить лед, чтобы заключить сделку. Она нервничала, но не знала, кто был тому причиной: бельгиец, дон Густаво, Хайме или она сама.

Или Пласидо.

Когда она приехала в отель, в Мадриде смеркалось. У стойки портье она выполнила необходимые формальности и поднялась в номер, предоставленный ей служащим, который проводил ее до дверей. У нее еще оставалось несколько часов, чтобы отдохнуть перед ужином, и она не стала выходить из комнаты. Сидела на кровати, чувствуя себя такой изнуренной, как в самые трудные дни на «Светоче».

Она не зажгла свет и не пошла в ванную комнату.

Она не стала ужинать и не разобрала чемодан. Ничего.

Она хотела сообщить Леопольдо о своем приезде в Мадрид, но в последний момент передумала и решила этого не делать: вдруг он не сможет сдержать гнев, ярость и стыд оттого, что от него скрывали правду о случившемся. Что он подумает? Как отреагирует? Как отнесется журналист, печатающийся в газетах, к тому, что она уехала из Пунта до Бико, убегая от теней прошлого? А если она спросит его о Пласидо?

Ответов не было и не было желания их обдумывать; тишина поглотила все пространство тяжелых размышлений. Последнее, что она слышала, прежде чем провалиться в сон, были голоса других постояльцев, доносившиеся из коридора.

Она рухнула на кровать.

К чувству свободы примешивалось отсутствие обязанностей. Она впервые почувствовала, что значит отдыхать.

Вдали от фабрики, от служанок замка Святого Духа.

Вдали от работниц «Светоча» с их непредвиденными родами и стремлением к благополучию.

И очень далеко от кладбища, где покоился прах ее близких.

И от дона Антолина, врача, знавшего так много, даже слишком много, и от сеньоров морского промысла, которых она ненавидела, когда нужно было ненавидеть, и которыми восхищалась, когда она была в них заинтересована.

Сон был глубокий и спокойный, пока в нем не появились Рената и ненастоящий отец. Рената заставила ее убирать экскременты каких-то животных о трех головах, которые жили вместе с ними в доме для слуг, а Доминго, который от пьянства был не в состоянии пошевелить пальцем, наблюдал, как мать ругает дочь. Она увидела себя в саду замка, ее рвало, а донья Инес подбежала к ней, чтобы обтереть ей рот платком из мягкого хлопка. Потом она взяла ее за руку, привела в одну из комнат замка и уложила на подушки из гусиного пуха, и ей показалось, что к шее прикоснулись крылья ангелов. Донья Инес накрыла ее пуховым одеялом, мягким, словно нестриженая овечья шкура, поцеловала в лоб и исчезла навсегда.

Клара проснулась, как от толчка. Свет фонарей слабо освещал комнату. Постепенно наступал рассвет. Спина болела из-за неестественной позы, в которой она уснула, и она упрекнула себя за недостаток прилежания и дисциплины. Она пошла в ванную и подставила руки под холодную воду. Мокрыми руками провела по лбу.

– Это был просто сон, просто дурной сон, – пробормотала она.

Она немного постояла и снова легла на кровать, завернувшись в прохладные простыни и жесткое одеяло.