После обеда в ресторане на улице Бланка де Наварра Пласидо и Клара гуляли по Мадриду, укрывшись в обоюдном молчании, изредка прерываемом наблюдениями Пласидо, склонного во всем видеть красоту и желающего разделить это впечатление с ней; негативные замечания, то и дело слетавшие с его уст, неумолимо указывали на неизбежность прощания. Оба понимали, что оказались на этих улицах волею судьбы и идут, куда глаза глядят, потому что им дозволено только побыть рядом, но никогда не быть вместе.

Пласидо – лишь терпеливый слушатель откровений, которые Кларе необходимо было перевести в мир слов, и это среди бурных волн кораблекрушения послужило ей единственной спасительной дощечкой, на которую можно опереться локтями.

Примерно так она чувствовала себя в эти часы, продлившиеся до самых сумерек на площади Сибелес.

– Я бы хотел поужинать с тобой, – предложил он Кларе.

Она не решилась спросить, куда они идут, и ничего не сказала о том, что ей нужно в гостиницу «Тироль» – принять душ и переодеться.

Пласидо передалась ее неуверенность. И он был прав: она сама не верила в то, что рассказала. Удивление, которое он испытывал, слушая ее, мешало и ему поверить, что эта история могла оказаться правдой. В то же время он понимал: перед ним женщина, настолько глубоко раненная, что ее недоверие было обосновано.

Они пришли на улицу Монте Эскинса. Клара не знала, сколько улиц они прошли, на какой свернули за угол и как оказались у входной двери дома, где жил Пласидо.

– Ты позволишь пригласить тебя к себе?

Она ответила откровенно.

– Я очень боюсь того, что может произойти, Пласидо. Я замужняя женщина, – повторила она так, как будто он этого не знал. – Я предназначена мужу и, хотя теперь я знаю, что он не должен им быть, я очень боюсь…

– Я все понимаю, доверься мне.

Клара понимала: искренность – это щит, который защищал ее от стыда. Стыда, как ей казалось, от того, что могло произойти, и страха перед следующим днем. Но она позволила ему открыть дверь и в темноте направилась вслед за ним в его квартиру.

Он предложил ей сесть и выпить бокал вина. Он ухаживал за ней спокойно и заботливо, налил ей вина в бокал тонкого стекла, который ей очень понравился, потому что такие же любила донья Инес. Она извинилась и прошла в ванную. Посмотрела в зеркало и увидела морщины на лице. У корней волос виднелась седина, особенно на висках, а губы казались тонкими и вытянутыми, словно волнорезы, уставшие от бурь, кораблекрушений и прочих бедствий. Годы притушили также и блеск глаз, а тронутые тенями веки вздрагивали от слез.

«Это всего лишь страх, Кларита. Только страх».

Она пробормотала эти слова вслух и попыталась взять себя в руки. «Только страх», – повторила она, словно желая вырвать с корнем суть этого слова. Она открыла холодную воду и подставила ладони под струю. Ледяная вода напомнила ей, что она живая, и этого оказалось достаточно для того, чтобы испытать настоящее эмоциональное потрясение: она увидела себя здесь, в этой столичной квартире, в нескольких метрах от мужчины, о котором не переставала мечтать. Она стерла остатки макияжа, прополоскала рот и вышла из ванной, готовая к любви.

Со всеми своими морщинами.

С седеющими волосами.

Со старыми веками.

Ее губы снова научились улыбаться, когда она увидела Пласидо, удобно расположившегося на диване, без удушающего галстука, в рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами.

– Сядь рядом со мной, – сказал он.

– У меня никогда не было ничего подобного.

– Я знаю.

Первая ласка взбудоражила Клару. Кожа, отвыкшая от подобных прикосновений, сразу же стала упругой.

– Мы не можем удлинить жизнь, Клара, но мы можем расширить ее рамки.

Он стал расстегивать на ней блузку, пока она совсем не соскользнула с обнаженных плеч. Руки Пласидо гладили ее грудь и живот, а потом он пытался ослабить ремешок юбки.

– Думаешь, это правильное решение?

– Клара…

Он прижал губы к ее губам, как в тот день в замке, и она тут же узнала их пьянящий вкус.

– Я хочу целовать тебя.

Молчание Клары Пласидо принял за согласие, и всю ночь они занимались любовью, в которой оба давно разуверились.

Закончили они на полу, покрытом ковром, будто два юных существа, которые впервые познают друг друга, хотя они уже давно не были таковыми.

С тех пор как он овдовел, Пласидо периодически встречался с женщинами, но всегда недолго, и ни одна из них не вносила никаких изменений в его упорядоченную жизнь в Мадриде. Он всегда был честен со своими краткосрочными любовницами из страха внушить им ложные надежды. Клара, наоборот, уже давно не была наедине с обнаженным мужчиной, и когда она увидела Пласидо, вместо стеснительности ее охватили воспоминания о страсти Сельсо и желании, которое они с Хайме испытывали в первые годы брака. Больше она не думала ни о чем, подчинившись чувству, пока тела их не переплелись так крепко, как будто возраст – это всего лишь даты в календаре.

Они занимались любовью всю ночь, пока не засиял рассвет. Первые лучи солнца проникли в окна и осветили обоих; обнаженные, они лежали под пледом, которым, как догадалась Клара, Пласидо накрыл их.

– Давай ляжем в постель, – сказал Пласидо.

Он помог ей встать и повел в спальню. Пласидо хотел, чтобы Клара еще рассказала ему о своих переживаниях. Но она молчала. Преждевременное вдовство научило его понимать: ничто так не тяготит, как непроизнесенные слова.

Они были любовниками, которые никогда не признавались друг другу в своих чувствах и прятали их с того самого дня, когда встретились в замке Святого Духа, где обитавшие там усопшие сеньоры ни на что не дали им времени.

Клара проснулась, как от толчка, за несколько минут до полудня. Она никогда не спала так долго не просыпаясь. Она почувствовала руку Пласидо у себя на бедре и сжала ее.

– Всю жизнь занимался бы с тобой любовью. Ты такая красивая.

Клара помедлила, прежде чем ответить.

– С давних пор я не думала, что снова почувствую…

Она хотела спросить, часто ли он приводил сюда женщин, но вдруг передумала, решив, что это ее не касается. Пласидо провел рукой по ее пышным распущенным волосам и кончиками пальцев погладил шею.

– У тебя не было времени на любовь, – сказал он.

И, словно эта нехватка времени пришпорила обоих, Пласидо опрокинул ее на постель и грубо овладел ею, повинуясь инстинкту. Застигнутые вспышкой животного желания, они жадно впивались друг в друга поцелуями и кусались в порыве неизведанной до той поры страсти.

Так прошло несколько дней, и Клара забыла о замке, о Хайме, о «Светоче» и обо всем остальном, отдаваясь опьянению любви в полутемной комнате Пласидо, где каждые полчаса и каждые четверть часа слышался гонг ночного сторожа, который кроме времени объявлял о ливнях, типичных для конца лета.

Вода в ванне покрыла все тело. Клара знала: всего этого больше никогда не будет.

На улице Монте Эскинса больше не будет таких дней.

Не будет ночей с Пласидо.

Не будет наслаждения.

После рискованного сентября осень ей объявила окончательный закат.

Оба знали, что больше не увидятся. Что в другой жизни они жили бы в стабильном браке, душа в душу, без ловушек и лжи, сохраняя верность друг другу. Они не будут любовниками, чтобы не нарушить то, что хранит ее взгляд, в котором навсегда останется время, отпущенное им судьбой.

До того момента Клара не думала о том, что все скоро кончится. Когда-то на пляже Лас Баркас она тоже не думала, что видит Сельсо последний раз.

Но так случилось.

Теперь она осознанно воспринимала каждое действие, каждое движение, каждую секунду с Пласидо.

Она спокойно оделась, прислушиваясь к себе. В глубине души она была счастлива. Ее жизнь текла ровно и безрадостно, и вот, когда она меньше всего ждала, когда уже окончательно смирилась, судьба смилостивилась. Воспоминания о Пласидо будет достаточно, чтобы выжить. Как говорила донья Инес: «Умирает только то, что забыто».

У дверей гостиницы «Тироль» он попросил разрешения ее обнять. Клара кивнула.

– Как жаль, – прошептал он ей на ухо, – что жизнь приберегла для нас так мало.

И Пласидо, словно подводя некую черту под жизнью Клары, сказал ей, что нельзя останавливаться на полпути, что она найдет Каталину и добьется правды, «чего бы это ни стоило», – добавил он.

– Существует единственное надежное место, где стоит постараться жить.

– Это место называется правда, – закончила Клара.

В самом деле, только будущее, которого становилось все меньше, могло сохранить правду о ее судьбе.

– И оттуда вспоминай обо мне иногда, ведь все, что произошло с нами, тоже правда, – сказал Пласидо, чуть улыбаясь, потом сжал губы и пошел вверх по улице Маркиза де Уркихо до перекрестка с улицей Аргуэльес, где они видели друг друга в последний раз.

Клара поняла: это были последние слова любви, она не могла с ними не согласиться и еще раз повторила завет доньи Инес о забвении.

На следующее утро, перед рассветом, Клара покинула комнату номер двадцать четыре в отеле «Тироль». Она расплатилась и вышла в предрассветный туман, зная, что больше никогда не приедет в Мадрид и не будет сама связываться с Вильяруа.

Она подошла к своей машине, таща за собой чемодан, нашла ключи в глубине кармана, услышала урчание мотора. Стоя на холодном ветру, она чувствовала, как уходит гнев, копившийся в ней в результате любовных историй, которые ей довелось испытать.

С печалью на сердце и сумбуром в голове она все-таки отыскала в глубине души спокойное местечко и, смакуя каждое слово, произнесла те, которые велела выбить на могиле доньи Инес: «Любви и моря хватит на всех».

– Даже если ты утонул, – прошептала она.

В городе, на еще темных улицах, ночные сторожа прогоняли бродяг, коты рылись в мусорных баках, фонари светили неверным светом, будто звезды на земле.

Жизнь.

Она нескоро пришла в себя, но последовала порыву и вернулась на улицу Монте Эскинса, чтобы окончательно осознать, что последний раз видит дом, где живет Пласидо Карвахаль. Она ехала по бульварам, открыв в машине окна и подставив лицо холодному ветру. Поравнявшись с домом номер двадцать шесть, она сбавила скорость, чтобы навсегда запомнить продуваемое ветром крыльцо, красивый фасад и убегающие метры мостовой.

Так мало и так много.

За три дня пребывания в столице она прожила полжизни, а может, и целую жизнь.

Она выехала из Мадрида по той же дороге, по которой въезжала, – управление Военно-воздушными силами слева, Триумфальная арка прямо по курсу, – по дороге, которая вела в горы; она преодолела их, потом покинула Кастилию и наконец увидела свое море.

Окна так и оставались опущенными, чтобы мир, недавно ею открытый, заполнил своими запахами те часы, которые у нее еще оставались.

Клара никогда не давала Пласидо повода думать, что она собирается заводить с ним долгий разговор, но в результате именно так и поступила. Она бы говорила с ним всю жизнь.

По мере того как она возвращалась к знакомой жизни, она пыталась привести в порядок мысли, думая о том, что произошло. Это было так неожиданно и оказалось таким целительным, что впервые за долгое время она не чувствовала горечи.

На душе у нее было легко, разве что собственная неверность немного мучила ее. Первый раз в жизни она пошла на то, на что дон Густаво пошел с ее матерью и со столькими еще женщинами.

Она подозревала, что и Хайме проделывал то же самое, поскольку никто не может выдержать столько лет на сухом пайке.

То же самое делал и Доминго, отец, который никогда им не был.

И Рената.

Она точно не знала, что должна при этом чувствовать, поскольку до сих пор считала, что неверность – это несчастный случай. А у нее с Пласидо было совсем не так. Наоборот. Это знали святые, которые к ним благоволили. Если она что и хотела удержать в себе, это то, что между ними было нечто большее, чем инстинкт совокупления. Их любовь была прекрасней всех тех, что она помнила, прекрасней любви к Хайме и даже любви к Инесите, мертворожденной бедняжке; это было единственное, о чем она не сказала Пласидо, чтобы не усугублять чувство вины. И она пришла к выводу, что, по сути, все произошедшее – это справедливое воздаяние за множество потерянных ночей.

Время в машине тянулось медленно. Солнце, поднявшееся над последней горной грядой, осветило поля пшеницы в обрамлении поздних цветов мака, которых она никогда не видела в Пунта до Бико: там росли камелии, гортензии и кусты дикого рододендрона.

Единственная тяжесть, от которой она не могла избавиться, это воспоминание о Каталине, своей наполовину сестре, сводной сестре, сестре по отцу. Эта девочка, которая была трудным ребенком и заставила ее через столько пройти, когда они были подростками, на которую она всегда смотрела с такой завистью; если бы она могла, то убила бы ее за то, что ей нельзя было входить в замок, потому что это была запрещенная территория для бедняков, рожденных на грязной земле.

И все-таки…

Она чувствовала настоятельную потребность найти ее в Аргентине и рассказать о том, что произошло с тех пор, как похоронили супругов Вальдес, сообщить про ее долю наследства и, смотря по обстоятельствам, может быть, сказать, что обе они дочери дона Густаво.

– Наполовину сестры, – сказала она вслух. – Или сводные сестры.

Она изо всех сил нажала на газ, как будто подобная мысль перевернула ее сознание.

Подъезжая к горам Галисии, она то и дело встряхивала кулаком, отгоняя последние страхи. Это будет последний поступок, чтобы выпрямить скрюченные годы. Нельзя оставлять все, как есть.

Ей всю жизнь стоило больших усилий преодолевать препятствия, которые были на каждом шагу: сначала на лесопилке, среди женщин, ненавидящих ее за должность счетовода, и потом на «Светоче», где поначалу ее принимали за стукачку, за приближенную сеньоры, которая ежедневно должна была докладывать ей о малейших нарушениях. А ведь, если вспомнить прошлое, худшее, что они могли сделать, – украсть пару сардин или тряпку для вытирания рук.

И, наконец, ее муж Хайме.

Она подумала о нем.

О том, что она сказала бы ему, или о том, что скажет однажды.

Она бы употребила такие слова, в которых прозвучали бы порок и клевета, глубокая обида и худшее бесчестье, к которому можно приговорить сына.

«Твой отец это знал. И скрывал это».

Хайме завопит и тысячу раз будет все отрицать, возненавидит ее и, тыча в нее пальцем, скажет:

«Вранье! Кто тебе это сказал? Откуда ты знаешь?»

Клара так и не решила, говорить ему или нет, когда миновала последний холм и вдали показалось побережье Пунта до Бико. Слева остался поселок Синко Пиникос, справа роща, посаженная ее отцом, доном Густаво. К замку Святого Духа вела прямая дорога, на обочине которой умер Доминго. Наконец Клара почувствовала облегчение, которого ей так не хватало с момента признания дона Селестино.