Фигероа взялся за тщательную организацию поездки. Наладить контакт с бельгийцем было нетрудно. Он отлично умел выполнять подобные поручения. У того было агентство, которое стоило золота, что ему платили, и управляющий тут же договорился о встрече, которая была нужна Кларе.

– Что ты ему сказал? – с любопытством спросила Клара.

– Что это в его интересах. Сейчас наилучший момент. Нельзя упускать возможность, которая у нас перед носом.

– Конечно, Фигероа, а ты узнал что-нибудь о семье Фернандес?

Клара пристально наблюдала за быстрым продвижением группы под названием «Песканова», основанной одним фермером, уехавшим на Кубу, уроженцем поселка Саррья в области Люго, где он занимался скотоводством. Добряк Фернандес сумел увидеть перспективу в торговле передвижными холодильными установками, так что их везли даже на рыбные заводы в Аргентину.

– Я узнал также, что они начали ловить рыбу в Южной Африке, сеньора Клара. Что вы хотите, чтобы я ему сказал? Туда мы не достаем!

– Мы и не собираемся, Фигероа. Что-нибудь еще?

– Они разрастаются все больше и больше. И никто им не препятствует.

– Сколько у них судов?

– Больше десяти.

Весь остаток дня Клара думала только об этом. Она понимала, «Светоч» никогда не станет империей замороженных продуктов, у него было иное направление, но она сердилась на себя, почему эта мысль не пришла ей в голову раньше. Фернандесы изменили вылов рыбы в Галисии, а может, и во всем мире, разработав собственную систему консервации, такую, которую до сих пор никто другой пока не освоил.

– Фигероа, организуй мне встречу с Вильяруа в ближайший понедельник.

И вдруг она услышала голос, разносившийся по всей фабрике. Клара тут же узнала доктора-всезнайку, который вприпрыжку поднимался по лестнице.

– Куда вы? – крикнула Эстер Лама.

– Мне нужно увидеть Клару, – ответил он на ходу служащей «Светоча».

Клара встала со стула, обеспокоенная тем, что произошло какое-то несчастье.

– Что случилось, доктор Вьейто?

– Мне нужно с вами поговорить.

Он был настроен решительно и бесповоротно, не собираясь ходить вокруг да около и тратить времени на пустяки.

Она закрыла дверь в кабинет и спросила:

– Вас послал священник, так ведь?

– Не понимаю, о чем вы.

– Не решился прийти сам или как? – повторила она вопрос.

Клара была у священника на подозрении. И не только у него. У женских курсов было много врагов повсюду: люди без профессии всегда были против образования из страха, что простой народ будет знать больше, чем они.

– Да нет же, нет. Я просто хочу с вами поговорить.

– Сразу предупреждаю, у нас нет ни вшей, ни подозрительного кашля. Мои рабочие здоровы, словно лесные дубы.

– Ах, донья Клара. Как же с вами трудно!

– И не говорите, доктор.

– Я говорю это, потому что сочувствую вам.

– Так вас не муж мой прислал?

– Нет, сеньора. Опять же нет.

– Так скажите же мне, что привело вас на фабрику.

– Я бы хотел поговорить наедине.

– Наедине? Но почему?

– Нас не должны слышать, – сказал он, понизив голос.

– Вы принесли мне какой-нибудь сюжет о моем муже? Он спелся с другой?

– Нет, сеньора, дело не в этом.

– Тогда нет ничего такого, чего нельзя было бы сказать вслух.

– Сделайте милость, не упрямьтесь. Хотя бы раз… прошу вас! – выкрикнул он.

Он никогда так не говорил с Кларой.

– Сколько времени вам нужно? У меня нет ни одной минуты.

– Это ненадолго.

– Ну же, говорите.

– Я бы предпочел, чтобы мы вышли на улицу.

Они вышли с фабрики и пошли в сторону порта, где им попадались навстречу матросы, рыбаки, строительные рабочие, женщины, торгующие картошкой, репой и куриными яйцами.

Доктор начал говорить.

– Так вот. В тот день, когда умер дон Густаво, произошло нечто, о чем я никому не говорил, но я не могу больше носить это в себе, потому что должен исполнить последнюю волю сеньора Вальдеса.

– Это касается моего мужа? – снова спросила Клара.

– Нет, – твердо ответил доктор.

– И что такого произошло, почему вы не сказали мне этого тогда, а должны сказать сейчас? Прошел двадцать один год! Двадцать один!

– Видите ли… – он снова замолчал и стал поглаживать подбородок длинными тонкими пальцами.

– Долго же вы думали! Освободите себя, доктор. Вы заставляете меня нервничать.

– Дон Густаво сказал мне следующее. – Он вынул из внутреннего кармана пиджака помятый листок бумаги и прочитал. – Он сказал мне, что всегда любил донью Инес, что ни одного ее письма не оставлял без ответа и… Вот что он сказал: «Скажите ей, что она моя дочь. Когда она вернется с фабрики… она моя дочь, скажите это ей. Это мой грех, а не ее. Скажите это ей… и храните как врачебную тайну».

– Что вы такое говорите?

– Я подумал, это предсмертный бред. Перед кончиной такое бывает. Я не хотел спешить, однако время идет…

– И? – спросила Клара в тревоге. – Время идет, вот именно… Заканчивайте, доктор, пожалуйста…

– И мой долг сказать это вам, – проговорил он.

Клара не доверяла этому человеку, он всегда все усложнял и из всего делал проблему.

– Как он это сказал? Когда, в какой момент? Где была донья Инес? И мой муж Хайме? Он это слышал?

Доктор покачал головой и подробно припомнил то, что произошло в октябре 1942 года; пока Клара и донья Инес радовались серому янтарю кашалотов, дон Густаво раскрыл свою тайну, рассказав о ней именно так и никак иначе, и Вьейто увековечил его слова, записав их убористым почерком.

Клара взяла листок бумаги из рук доктора и стала читать вьющиеся змейки строчек, одну за другой.

– Кто это написал?

– Я сам и написал, в ту самую ночь, когда умер дон Густаво, чтобы не забыть ни одного слова, пытаясь понять, кого он имеет в виду. И теперь я пришел к выводу, что это могли быть только вы.

– Теперь? Но что вы такое говорите? – повторила она. – Вы безумец! И хотите сделать безумной меня…

– Я только передаю его слова, Клара. Сожалею, что именно я должен их вам передать…

– Сохрани меня Бог, если я должна все это слушать! И почему вы решили, что это я? – спросила она, почти умоляя доктора признаться в своей ошибке.

– Потому что другой такой женщины, о которой он мог говорить, не было.

Клара быстро взглянула на него.

– Он попросил, чтобы я так и сказал: «Скажи ей, что она моя дочь», – повторил он, словно читая по бумаге.

У Клары перехватило дыхание, горечь поднялась от желудка к горлу, сжигая на своем пути полжизни, а может, и всю ее жизнь. Глаза наполнились слезами, она выбежала с территории порта, охваченная тоской и тревогой, которые не знала, как унять.

И о чем думать.

Если это правда.

Если это ложь.

Если это ошибка.

Безумие.

Она бежала так быстро, как позволял возраст, задыхаясь и чувствуя, что голова у нее вот-вот взорвется.

– Сеньора, сеньора! – кричал ей вслед доктор Вьейто. – Вы можете быть спокойны, я никому…

Если он так долго хранил последнюю волю дона Густаво, не было никакой причины предполагать, что он может раскрыть его тайну кому-нибудь еще, кроме Клары Вальдес.

Облик Пласидо возник, словно видение, и вдруг, как будто она могла повернуть время вспять, она почувствовала настоятельную потребность найти укрытие в нем, ведь на самом деле у нее не было больше никого, кому она могла бы все это доверить.

– Ты куда собираешься? – спросил Хайме, увидев раскрытый чемодан на кровати в комнате трех крестов.

Она не ответила, погруженная в раздумья о делах, которые необходимо сделать в столице.

– Куда ты собираешься, Клара?

Она увидела свое отражение в зеркале шкафа с поворотными дверцами и его воспаленные красные глаза, устремленные прямо на нее.

– Что происходит?

– Ничего, Хайме.

– Ты можешь мне сказать, куда ты направляешься в такой спешке?

Клара вспомнила, как торопилась Каталина с отъездом в Аргентину, и, подумав, что эта женщина может быть ее сестрой, она почувствовала такую сильную дрожь в коленях, что едва смогла удержаться на ногах. Она села на край кровати и закрыла лицо руками.

– Клара, что случилось? – не отставал он.

Она отчаянно мотала головой, как будто это движение содержало в себе ответы, которых требовал Хайме и которые она не могла дать, поскольку сама не до конца верила в то, что открыл ей всезнающий доктор Селестино Вьейто.

Сначала она заставила себя думать, что признание дона Густаво на смертном одре – это раскаяние в другом грехе, совершенном с какой-нибудь кубинской сеньорой, которая от него забеременела, и чью дочку он не признал, когда вернулся в Пунта до Бико. Ни в коем случае это не могла быть она, Клара, потому что если это так, тогда, значит, у дона Густаво были отношения с одной из служанок, но такое в голову не могло никому прийти, поскольку сеньор всегда был очень осмотрительным.

И тем не менее…

В тот день, когда она встретилась взглядом с Хайме и почувствовала, что его глаза могли быть ее глазами, она не смогла выдержать его взгляд; иначе пришлось бы раскрыть ему правду, к которой она приблизилась, продолжая не до конца верить и сомневаясь, не было ли все это выдумкой.

Проклятое письмо, найденное несколько десятков лет назад между страницами книги Пондаля «Плач сосен», написанное собственной рукой дона Густаво, наконец получило ответ, которого не хотел давать сеньор Вальдес. Ей не надо было читать его, чтобы повторить слово в слово.

«Он не хотел мне этого говорить, – подумала она. – Не мог!»

Рената,

Если сделаешь, как мы договорились, я оставлю вам в собственность землю, на которой работает Доминго.

Больше повторять не буду.

Не заставляй меня все усложнять. (…)

Хайме зажег сигарету, и комната наполнилась дымом.

– Клара, пожалуйста, скажи мне, куда ты едешь…. – Казалось, он встревожен.

Она уложила в сумку со своими инициалами блузки, юбки, вязаные кардиганы, белье, чулки и пару обуви на смену. И все необходимое для поддержания красоты.

Она перевела дух, прежде чем ответить:

– Нам нужен международный агент, чтобы продвигать продукцию «Светоча» в Европу. Фигероа договорился о моей встрече в Мадриде с лучшим из них. Бельгиец, с которым я увижусь через пару дней.

– Ты намереваешься ехать одна?

– Да. Я еду завтра утром. Так спокойнее, лучше приехать заранее, чтобы не пришлось бежать бегом.

– Ты сама поведешь? Возьмешь «рено»?

– Да.

– Но это может быть опасно! – вскричал Хайме. – Ты уже не в том возрасте!

– Самый подходящий возраст для того, что я задумала. Либо мы выкрутимся, либо конкуренция нас сожрет, – сказала она.

– Клара, послушай меня, пожалуйста, – стал упрашивать Хайме, изменив тональность. – У нас обеспеченное будущее. «Светоч» – преуспевающая фабрика, и ее не нужно развивать, чтобы гарантировать нам пышные похороны. Я не хочу, чтобы мне позвонили среди ночи и сообщили, что произошло несчастье из-за того, что тебе приспичило ехать в Мадрид.

– Такого не будет.

– А если будет? Подойти сюда.

Хайме подошел к ней, и Клара ощутила запах мужчины, которого она так и не смогла полюбить. У нее кровь застыла в жилах. Теперь она знала, что ее брак был не просто аморальным.

Он был преступным.

Слезы покатились по щекам, и боль, которую она усмиряла год за годом, забурлила снова.

– Мне важно только, чтобы курсы продолжали иметь смысл, чтобы все работницы и дети работниц умели читать и писать, чтобы им не надо было протягивать карточку бедняка во время шествия в День волхвов[96] и чтобы юные барчуки не брюхатили незамужних женщин и вдов.

Она закрыла замки чемодана и поставила его на пол.

– Из-за всего этого я хочу, чтобы «Светоч» развивался. Когда я умру, думаешь, мне важно будет, торгуем ли мы с Мадридом или Барселоной? Однако найдутся те, которые вспомнят, кто их вытащил из невежества. Раз уж мы не способны иметь наследников…

Клара стиснула зубы.

– Я не хочу об этом говорить, – сказал Хайме.

– Но это правда.

– У «Светоча» есть наследники. Мой брат Леопольдо…

– А Каталину ты вообще не принимаешь в расчет? – Не ожидая ответа, она продолжала. – Она даже не знает, что является наследницей консервного завода. А тебя ни на йоту не волнует, что происходит на фабрике.

– Клара, пожалуйста… Зачем ты так сердишься?

Она продолжала, не слушая увещеваний Хайме.

– В самом деле, тебе это все равно, потому что ты не знаешь, что такое нищета. Она тебе не известна. Как неизвестно тебе и страдание. Худшее, что с тобой произошло, – это то, что мое тело не смогло дать тебе сына. Ты действительно не знаешь ничего, потому что всю жизнь только и делал, что валял дурака.

Кларе необходимо было выговориться, хотя упреки она делала не по адресу: ее настоящего врага уже не было в живых. Кровь пульсировала в жилах.

– И я никогда не смогу забыть, – она подняла кверху указательный палец, – как однажды ты напомнил мне, что я дочь какой-то там служанки.

Слова замерли у нее на губах.

– Думаю, мне лучше замолчать, Хайме. Завтра я уезжаю в Мадрид.

Она закрылась в ванной, и под шум воды истошный крик раненого животного разнесся по замку Святого Духа.

А в комнате трех крестов наследник семьи Вальдес горько раскаивался в том, что когда-то произнес эти слова.