Клара не спала всю ночь и еще три ночи после того дня, когда, во-первых, случился поцелуй и, во-вторых, на документах о наследстве была поставлена нотариальная печать, но вот начался май 1963 года, и Пласидо и Леопольдо вернулись в Мадрид. Весна была уже в разгаре. Оставаться дольше в Пунта до Бико им было невозможно.

Клара прибегала к всевозможным уловкам, чтобы в последние дни не встречаться с Пласидо, придумывая себе разные дела и избегая совместных застолий, ужинов, полдников и прочего из того, что раньше доставляло ей удовольствие. Но она не могла выбросить из головы поток мыслей, эмоций и страхов, которые вызывал у нее этот мужчина. Она велела принести почту в библиотеку и просматривала ее перед уходом на «Светоч», как вдруг услышала шаги Пласидо по деревянному полу гостиной и его глуховатый голос.

– Ты можешь уделить мне минуту, не больше?

Клара обернулась, оставила конверты на столе и скрестила руки на груди, чтобы он не видел, как дрожат ее пальцы.

– Сожалею, если я тебя обидел, – сказал Пласидо.

– Ты меня не обидел.

– Тогда почему ты меня избегаешь с того дня, как мы поцеловались?

– Пожалуйста, говори тише, – попросила Клара, опасаясь, что кто-нибудь может их услышать.

– Сегодня мы уезжаем в Мадрид. Я хотел сказать раньше, но случая не было. Зачем ты прячешься, Клара?

– Я больше не могла видеть твои глаза… – ответила она едва слышно. – Пласидо, я замужняя женщина.

– Я знаю.

– Как я могла допустить, чтобы это произошло? Почему я это позволила? Это же просто… безумие, которое в нашем возрасте мы не можем себе позволить.

– Ты ошибаешься.

Клара близко подошла к нему, взяла за лацканы пиджака и, чувствуя его дыхание, произнесла:

– Я не ошибаюсь и я больше не хочу страдать.

– Насчет меня ты не ошибаешься, но я должен уважать твои желания. Единственное огорчение, которое я отсюда увезу, – я познакомился с женщиной, о которой всегда мечтал… слишком поздно.

В этот момент в библиотеку вошел Леопольдо, который уже торопился с отъездом.

– Пласидо! – воскликнул он. – Я тебя ищу. Машина у дверей.

Клара вытерла последнюю слезинку, сбежавшую по щеке.

– Сейчас иду, – ответил Пласидо, голос его прерывался.

– Что-то случилось? – спросил Леопольдо.

– Ничего, дружище, – ответил Пласидо. – Подожди снаружи, будь любезен.

Леопольдо вышел из библиотеки озадаченный и охваченный желанием поскорее сесть в поезд на Мадрид, который увезет его подальше отсюда и от его предчувствий.

– Клара, – Пласидо подошел к ней, сознавая, что, может быть, видит ее в последний раз, – если ты когда-нибудь окажешься в Мадриде, то найдешь меня в доме номер 26 по улице Монте Эскинса.

В окно библиотеки Клара видела, как они уходят. Она помахала им рукой и приложила все усилия к тому, чтобы эмоции, владевшие ее душой, поскорее исчезли. Любовь значила для нее очень много, но теперь надо постараться забыть Пласидо, а ведь она знала, что, наоборот, боль, связанная с ним, будет только расти и от нее не будет спасения.

Как всегда, Клара укрылась от невзгод на фабрике, среди работниц: только они ее и ценили. Однако документы на «Светоч» вызывали у нее грусть, с которой она боролась, чтобы не заразить ею остальных женщин. Официальные бумаги показали ей, в который уже раз, что она, словно невидимая. Безвестная.

Одна из здешних безродных: Клара, та, что жила здесь.

Та, что делала то или другое.

И все.

Она даже не знала, занимает ли она какое-нибудь место в памяти Пласидо.

В Европе бурлила активная жизнь, и Испания вышла из своей самоизоляции. В Галисии годы не прошли впустую, у провинции находилась добрая часть всего улова рыбы и морепродуктов, которые добывала страна. «Светоч» стал маркой области, однако было необходимо внедриться в международную торговлю, чтобы продавать консервы в европейские города. Поскольку доньи Инес уже не было в живых, а вести счета было все труднее, Клара понимала, что ей нужен кто-то, кому она могла бы доверять и кто мог бы разделить с ней ответственность в случае необходимости. Ей было уже шестьдесят три года. У нее должна быть своя команда, свои железные управленцы.

Хосе Фигероа, ответственный за национальный рынок, за эти годы стал благодаря своей проворности и опыту важной частью команды. Хотя он признавал за начальника Хайме, чтобы не нажить себе неприятностей, он знал: приказывает здесь Клара, и он готов был на нее работать. Вполне подходящий вариант.

Но нужен был кто-то еще, и однажды она вдруг заговорила с одной ловкой и энергичной работницей. Ее звали Эстер Лама. Она проработала на «Светоче» двадцать лет. Она обучилась всем специальностям, потому что сама прошла через все.

– Ты умеешь читать, писать и считать? – спросила ее Клара на галисийском как-то утром.

– Я знаю четыре действия арифметики, – ответила работница.

– Пойдем со мной.

Клара привела Эстер Ламу в свой кабинет на верхнем этаже главного цеха, откуда открывался панорамный вид, напугавший работницу.

– Если отсюда смотреть, от вас ничто не ускользнет…

– Это точно, ничто, – ответила Клара. – Ну, ладно, я хочу, чтобы ты стала у меня управляющей.

Эстер Лама побледнела и стала нервно кусать ногти, не зная, что ответить.

– По-моему, это слишком сложно для меня…

– Ничего подобного, – сказала ей Клара. – Мне было пятнадцать, когда я подсчитывала блоки древесины. Я спать не могла, все думала, не ошиблась ли где-нибудь!

Клара обычно говорила с работницами на галисийском. Хайме считал, что это их унижает, потому что политики и люди с деньгами говорят только по-испански, но она считала, что у нее нет причины менять язык: «Если алькальд говорит по-испански, это его дело».

– У моего мужа есть секретарша, а у меня будет управляющая. Это более практично.

В тот день она целиком отдалась организации фабрики будущего, независимо от того, что говорил Хайме. Об этом она вообще не думала.

Доверенный Фигероа разделял одержимость Клары по поводу открытия экспорта; именно он и никто другой сказал ей про некоего Жана Вильяруа, агента мадридской конторы бельгийского предприятия в Шарлеруа, небольшого города к югу от Брюсселя, где немцы победили французскую армию во время Первой мировой войны. Согласно тому, что он слышал, у того были прекрасно налажены контакты с Бельгией и Германией.

Фигероа так настаивал, что Клара всерьез задумалась о его предложении. Совершенно очевидно, что они должны вложиться в фабрику, чтобы модернизировать оборудование и процесс производства. Они не пойдут по ложному пути и сумеют превзойти более мелкие предприятия. Для этого надо расширить торговлю и заработать больше денег.

– Если мы будем продавать в Европу, то в соревновании с холодильщиками сможем их обойти, – убежденно разглагольствовал Фигероа.

– Если бы все эти ухищрения не были так утомительны, – ответила Клара.

Впрочем, однажды случилось происшествие, избавившее ее от летаргического сна, в котором она пребывала: работница по имени Палома родила прямо в цеху.

С утра все шло как обычно, но вдруг одна из женщин начала кричать. Ее крики долетали аж до Корухо,[92] и, конечно, остальные работницы, недолго думая, встали на колени вокруг нее, чтобы принять дитя, рождающееся на свет.

– Тужься, Паломита! – говорили одни.

– Смотри-ка, уже выходит, уже волосики видны, – говорили другие.

Вся фабрика встала, и поскольку новость разлетелась по цехам благодаря сарафанному радио, на рабочих местах не осталось никого.

– Как такое возможно, чтобы она ничего не знала? Если все время хочется писать! – кричала, выйдя из себя, Эстер Лама.

– Не нападай на нее. Это все из-за невежества, правда, доктор? – обратилась Клара к врачу, который срочно прибежал из консультации.

– Вот она, смотри. – Эстер Лама показала бедной Паломе Руидеро, новоявленной роженице, девочку, которую назвали Алисия и которая пришла в мир там, где пахло сардинами.

Всезнающий доктор вынул из чемоданчика перчатки, дистиллированную воду и что-то еще и велел омыть младенца на столе. Мать оставалась на полу, пока он не сказал, что с ней все хорошо. Тогда ей положили на грудь ребенка, вымытого водой с мылом.

– А отец? – спросила Клара.

– Его нет, – ответила Палома.

Это была последняя капля. Клара закричала, что она не оставит своей заботой работниц «Светоча», раз они беременеют из-за своей неразборчивости от любого негодяя, который найдется в городе и окрестностях.

– Если мы дадим им страховку на послеродовой отпуск, мы тем самым дадим им страховку на жизнь.

Так и случилось, что без всяких замыслов и планирований в Галисии появились первые женские курсы.

Не было ни здания, ни помещений – ничего.

Занятия проводили по очереди и по разным предметам.

Прежде всего их нужно было обучить грамоте, чем и занялся сеньор Рамиро, учитель начальной школы в Пунта до Бико; Клара без труда убедила его, тем более что он принимал участие в национальном проекте по ликвидации безграмотности, которому правительство дало ход в том же 1963 году, в объеме четырех классов школьной программы.

Затем работницам прививали минимум личной культуры: кое-какие знания по анатомии, основам здравоохранения и базовые сведения по сексологии. И, конечно, много чего еще, чтобы никто не мог обвинить их в том, что они покушаются на мораль и добрые традиции.

Клара прошла в угол одного из цехов, взяла жестяную трубу, которую использовала в качестве громкоговорителя, и обратилась к рабочим:

– Итак, посмотрим. Кто умеет читать, поднимите руки. Мужчины тоже!

Несколько рук поднялись одна за другой.

– Занятия начинаются с понедельника, в восемь утра! Все слышали?

Никто не возражал, но на всякий случай Клара добавила:

– Пропускать запрещено. Будем удерживать из зарплаты, как за прогул.

Покончив с занятиями по ликвидации безграмотности, Клара перешла к тем работницам, которые нуждались в уроках по личной культуре. Она попросила мужчин выйти из цеха и спросила:

– Итак! Те, у кого есть муж и дети, поднимите руки.

Она пересчитала их и попросила перейти на одну сторону.

– Теперь те, у кого нет ни детей, ни мужа.

Эти встали по другую сторону.

– А кто нас будет учить?

– Дочка Ремедьос, фармацевт, – ответила Клара. – Что ж, теперь поговорим. Луиса, сколько у тебя детей?

– Шестеро.

– И сколько еще собираешься родить?

– Половину того, что есть.

– А я бы побереглась от такого будущего, хозяйка! – крикнула какая-то женщина из толпы.

– Это и есть то, чему вы должны научиться! Не мужчина делает детей! Это решают женщины.

Это были самые революционные слова, которые когда-либо слышали на «Светоче». Это были годы, когда женская секция испанской Фаланги[93] во главе с Пилар Примо де Ривера[94] формировала женщин, которые должны были во всем угождать мужчинам и оказывать им максимальное внимание, когда те возвращались к семейному очагу после тяжелого рабочего дня. Одобрительный шепот перешел в аплодисменты.

– Успокойтесь, женщины! То, о чем здесь говорится, здесь и останется.

И снова взволнованная толпа разразилась аплодисментами, так что рабочие на моле стали заглядывать в цех – узнать, что происходит. Они думали, речь идет о повышении зарплаты.

Хайме, который слышал всю эту, по его мнению, тарабарщину, бегом спустился вниз и встал в дверях цеха в ожидании, когда Клара оттуда выйдет.

– Что за дурацкие мысли ты втюхиваешь этим женщинам?

– Это мысли о свободе, – ответила она на ходу.

– Тебе не пора остановиться? Ты уже рассталась с идеей новых рынков?

– Всему свое время, – ответила Клара.

Она торопилась дать наставления дочери фармацевта, чтобы та не ввязывалась ни в какие ссоры и споры, особенно со священником, доном Антолином Новым, у которого была прямая связь с епископом Сантьяго-де-Компостелы. Незачем было ухудшать ситуацию, тот мог закрыть фабрику.

– Эта свобода может выйти нам боком! – воскликнул Хайме, едва поспевая за ней. – Ты отдаешь себе отчет, какие проблемы ты можешь мне устроить?

– Только тебе?

– Хозяин «Светоча» – я.

– Не волнуйся, я прикажу, чтобы арестовали только меня, – отрезала Клара, сдерживая гнев.

Женские курсы начали работать в прессовочном цехе. В том самом, где Клара обратилась к рабочим. Рамиро и дочка Ремедьос – ее звали так же, но в укороченном варианте, Реме, – предались своему делу с таким энтузиазмом, что прогресс стал заметен очень скоро. Учитель собирался сделать больше, чем просто научить женщин читать, но на это нужно было время. Проходили недели, прежде чем они усваивали что-то новое.

Дочка фармацевта, наоборот, провела весь курс базовых законов природы за три недели. Клара решила узнать у нее, какие вопросы наиболее беспокоят женщин, ведь обучение надо продолжить, чтобы полученные знания не ушли в песок.

– Углубить тему любви, – ответила та не раздумывая.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Клара с любопытством.

– Они думают, любовь им дают мужчины. Обольщают их. Это известно, Клара, все мы всегда так и думали…

Гражданская гвардия[95] не опечатала фабрику, не было никаких неожиданных инспекций и вообще никаких неприятностей, несмотря на предостережения Хайме. Но сам он, когда надо и не надо, то и дело пытался противостоять Кларе.

– Ты хорошо сделаешь, если назовешь курсы просто курсами.

Клара ответила ему, что название вполне отвечает реальности: на консервном заводе всегда было больше женщин, чем мужчин.

– И вот еще что: Росалию похоронили в Пантеоне для благородных граждан Галисии, и все промолчали.

Клара понимала, не было смысла спорить с Хайме. Это не приносило никакого результата. После отъезда Леопольдо и Пласидо супруги виделись только за завтраком, редко за обедом и никогда за ужином. В то время Хайме увлекался регатами. Он устроил одну такую на воде Риас Бахас и участвовал сам на собственной спортивной яхте. Клару это вполне устраивало.

Замок жил в тишине и безмолвии, населенный призраками дона Густаво и доньи Инес, а также воспоминаниями о Пласидо. Комната с террасой Сиес была наглухо закрыта, и никто туда не входил. Внутри находились платья сеньоры и костюмы сеньора. Никто так ничего и не вынул из шкафов, не убрал флаконов с туалетного столика или пустых блокнотов из ящичков небольшого стола, где супруги сидели вечерами в последнюю пору жизни.

Порой донья Инес являлась Кларе, но в отличие от Сельсо, ее образ не был таким четким.

– Вы здесь? – спрашивала Клара в тишине.

Никто не отвечал, и Клара возвращалась к своим обязанностям, не отставая от Фигероа. Если раньше у нее иногда появлялось немного свободного времени, то теперь курсы занимали все до последней минуты. Она составляла расписание и весь рабочий день поторапливала женщин, чтобы наверстать время, потраченное на занятия. Она с энтузиазмом советовала им повторять вслух алфавит, пока они укладывают сардины. В самом деле, если бы не Хайме, можно было сказать, что Клара каждую минуту проводила с толком, каким бы неопределенным или незначительным не был результат, и ей нравилось наблюдать из своего кабинета, как с дозорной вышки, за женщинами, которые начинали осваивать буквы и постепенно складывать их в слова.

В августе 1963 года, как и всегда, Клара укрывалась от жары в замке и в саду.

Возможно, никто бы никогда и не узнал, сколько она сделала для «Светоча», но она была уверена, что женские курсы – это ее шедевр.

Она так и написала в любовном дневнике.

Она написала, что привыкла видеть в глубине прессовочного цеха грифельную доску, а перед ней скамьи, где сидели ученицы. Ни одна не пропускала занятия. И ни одна не получила ни одного взыскания за отсутствие интереса.

Она чувствовала, что обязана заняться судьбой женщин, потерявших мужей в море, и тех, кому выдали тело для погребения, и вдов при живых мужьях, то есть тех, у кого не было сертификата о смерти. И судьбой сирот, которые не могли рассчитывать на поддержку семьи до тех пор, пока они не получат минимального образования. То есть пока не научатся читать, писать и считать – единственный рецепт, в который она верила.

– Я люблю их всех, как своих детей, которых у меня нет, – написала она.

Потом она села за пишущую машинку марки «Гермес» и, словно создавая завещание, написала о своем желании, чтобы курсы продолжали функционировать, когда ее не станет. И в эмоциональном порыве отредактировала пять основных принципов существования курсов, которые до того момента только произносила.

Для реализации этого плана требовались деньги, и потому она описала на бумаге будущее курсов, наметив план расширения «Светоча», который вел в Мадрид для заключения сделки с агентом Жаном Вильяруа.

Она не разделяла убеждений мужа, и у нее не было времени на его бессвязную галиматью.