Нет ничего хуже, чем убеждать живого человека, который хочет умереть, в том, что он не умирает.

Когда галисиец говорит, что он умирает, это значит, он умирает.

Донья Инес погрузилась в состояние такого покоя, какого дон Антолин Новый никогда раньше не видел, тем более у женщины восьмидесяти шести лет, самой старой долгожительницы Пунта до Бико и всей провинции Понтеведра. Может, и всей Галисии. Она сама надела любимую ночную рубашку. Казалось, она улыбается: лицо чуть тронуто макияжем, волосы расчесаны и собраны в узел на затылке. Она скрестила руки на груди, держа в ладонях цветок камелии; позже они узнали, что она попросила Лимиту его принести. Служанка была единственная, с кем она простилась.

– Не хочу, чтобы видели, как я умираю. Лучше пусть увидят меня, когда я уже умру.

Служанка произнесла: «Ой, донья Инес, и что вы такое придумали?», но донья Инес всегда умела настоять на своем. У нее не было причин менять задуманное.

Она была несгибаемая женщина, хотя и не настолько, как о ней говорили, сравнивая ее c дубом в саду замка. Одни клялись, что видели, как его сажали, другие уверяли, что он был там со времен первых поселенцев на холме Святого Духа.

Обняв Леопольдо, который по этому случаю приехал из Мадрида на экспрессе из отеля «Принсипе Пио», Клара безутешно рыдала.

Она оглянулась на последние годы: двадцать лет она видела ее, лежащей на кровати напротив террасы Сиес, откинувшейся на подушки, порой в замутненном сознании. Весна, лето. Осень, зима. Череда лет. Капли дождя и лучи солнца проникали в комнату через окно. Небо то чистое, то в облаках.

Никто не знал – она никому не говорила и зорко следила за тем, чтобы никто этого не раскрыл, – что все годы, проведенные в постели, она беспрерывно читала, желая запомнить наизусть, письма дона Густаво, которые он писал ей из Гаваны; она случайно нашла их в чемодане с двойным дном, с которым он приехал с Кубы. Это открытие, вместо того чтобы подарить ей дуновение жизни, стало для нее последним ударом, который припасла для нее жизнь. «Хорошо, что тебя здесь нет, Густаво!» – кричала она в ночь открытия, как будто душа супруга могла ее слышать и предоставить объяснение, почему в течение стольких лет, когда его так не хватало, сеньор Вальдес уничтожал в себе все доброе и хорошее.

– Двадцать лет, Клара, ты заботилась о моей матери… – прошептал Леопольдо. – Мне жизни не хватит, чтобы тебя отблагодарить.

– Это было не самое плохое, – ответила Клара вполголоса.

И, правда, так и было. По дороге на кладбище она поняла, что не солгала. Напротив. Заботиться о донье Инес стало последним выражением благодарности, хотя Клара чувствовала, что не смогла до конца исполнить ее замысел, когда та сделала ее членом семьи Вальдес. Она не смогла ни стать матерью, ни полюбить Хайме. Задуманный брак превратился в сплошное несчастье.

Как будто любовь как таковая вообще была не для нее, и это было так незаслуженно.

Как будто безлюбовье и в самом деле было ее настоящей судьбой.

Как будто скромность ее положения сама по себе предполагала такое наказание.

Это заключение и было самое худшее, и в свои шестьдесят два года Клара подумала, что жизнь уже не залатает эту прореху.

Она шла за гробом, опираясь на руку Леопольдо, вслед за своим мужем Хайме и не была уверена, что хочет продолжать жить. Она почувствовала озноб и прокляла себя, как проклинала донью Инес, когда та говорила, что пришел ее час умереть. И тогда она подумала о том, сколько у нее дел на «Светоче», о наполовину осиротевших женщинах-работницах и о кубинских служанках замка, которым она обещала такие же похороны, какие были у Исабелы. И перебрав все эти насущные задачи, она снова обрела присутствие духа и шла, распрямив плечи со свойственным ей достоинством.

На кладбище в Пунта до Бико яблоку негде было упасть. Проститься с доньей Инес пришли даже те сеньоры, которые были с ней не в ладах.

– Она оставила вас совсем одну, – говорили Кларе работницы фабрики.

И они были правы.

Кларе всегда нравилось называть сеньору донья Инес и обращаться к ней на «вы». Чего она не знала, так это то, что смерть уничтожила возможность назвать ее матерью.

На мраморной табличке она велела выбить даты рождения и смерти, а внизу следующие слова:

Любви и моря хватит на всех.

Море принадлежало донье Инес.

Любовь принадлежала ей.

Каталину известили теперь уже о смерти доньи Инес, но на этот раз она не посылала ни цветы, ни венок в память о матери, поскольку она одна знала, что матерью та ей не была. Вся семья скорбела о донье Инес в течение рождественских и новогодних праздников накануне 1963 года. Праздники в замке Святого Духа все-таки были отмечены, но без всякой помпы. Клара велела не украшать столы и не ставить праздничную посуду, которой всегда пользовались при жизни доньи Инес.

Все стали немного старше.

Леопольдо приехал в Галисию со своим товарищем по работе в газете, который печатался на центральных страницах. Его звали Пласидо Карвахаль, он был вдовцом, и у него было двое сыновей, взрослых и вполне устроенных, ему было немного за шестьдесят, но выглядел он моложе, потому что сохранил черные волосы и подтянутый живот. Он был высокий и немного простоватый, но в целом смотрелся, как столичный сеньор.

Худшего момента, чтобы появиться в Пунта до Бико, нельзя было придумать. Клара в первый же день отметила его вежливость и хорошее воспитание, порой переходящее в некоторое самолюбование, присущее столичным жителям, и так было вплоть до его визита на «Светоч», когда она вдруг почувствовала «бабочек в животе» – забытое состояние, которое она уже давно не чаяла пережить вновь.

Тем более из-за мужчины.

Пласидо никогда не бывал на консервном заводе. Леопольдо убедил его в том, что он должен там побывать, и Клара взяла на себя все остальное. Она знала, женщинам будет приятно посмотреть вблизи на такого видного мужчину. На заводе не видали мужчин в костюме и при галстуке, в шляпе и воскресных штиблетах. Самым элегантным мужчиной, который там появлялся, был инспектор по здравоохранению.

Она ждала их на причале, тщательно вымыв руки. Они прошли городок из конца в конец, потому что Пласидо хотелось подышать свежим морским воздухом. Она знала, что он страдает астмой, но, несмотря на это, он курил сигареты «Идеальные», их еще называли «куриный бульон»[85], он носил их в кармане пиджака.

Клара развернула перед ним целый веер знаний, даже не предполагая, какой эффект это произведет на Пласидо, который сказал, что фабрика делает честь своему названию, что она заслуживает того, чтобы о ней печатали в газетах, пусть все узнают, как работают фабрики в Галисии, и бог знает, что он еще наговорил.

Они осмотрели баркасы, цеха, котлы и пришли в цех для разделки китов. Клара рассказала ему про серый янтарь, о котором в семье никто не говорил, потому что Хайме сказал, он приносит несчастье и может навредить человеку даже при простом упоминании. Она на всякий случай сохранила камешек в двадцать граммов весом и рассказывала о давнишнем событии всякому, кто хотел слушать.

– Триста кило, – тихо сказала она. – Мы поверить не могли!

Пласидо был очарован: ведь он знал о сером янтаре только из рассказа Синдбада-морехода в сборнике «Тысяча и одна ночь».

– Вы надолго у нас останетесь? – спросила Клара, обращаясь к Леопольдо.

Он ответил, они сами не знают, все будет зависеть от великодушия редакции, впрочем, они достаточно свободны и могут распоряжаться своим временем таким образом, чтобы в любой момент в состоянии написать какую-нибудь короткую статью и высказать свое мнение.

– Посмотрим, а вдруг ты наконец приедешь в Мадрид! – добавил Леопольдо.

– Вашего мужа мы тоже приглашаем, – вставил Пласидо.

Клара ответила, что она была бы счастлива, но работа занимает все ее время.

– Вы тоже пишете? – спросила она, в смущении отводя глаза.

– Сеньора Вальдес, не называйте меня на «вы», а то мне придется так же называть и вас.

За тридцать девять лет замужества Клара впервые услышала, как посторонний человек величает ее сеньорой Вальдес.

Она для всех была просто Клара.

И никто больше.

Донья Инес всегда называла ее по имени, а дон Густаво говорил о ней как о своей невестке Кларе.

Представители власти в Пунта до Бико знали ее как Клару, ту, что на «Светоче».

Доктор-всезнайка никогда не называл ее по-другому, не говоря уже о священнике.

Так что первый человек, который назвал ее сеньорой Вальдес, был Пласидо Карвахаль, и произошло это около пандуса, вымытого от китовой крови, обычным утром того года, наступление которого они отмечали без доньи Инес.

Прошло несколько недель.

Пласидо оказался замечательным гостем. Он был всем доволен. Ему нравилось, как готовят Лимита и Мария Элена, с которыми он часто болтал о том о сем, потому что ему были интересны разные акценты языка. Он почти не давал им никакой работы. Только просил стирать трусы, носки и рубашки.

– Остальное само проветрится, – говорил он.

Леопольдо договорился с редакцией, чтобы ему разрешили надиктовать статью прямо из Пунта до Бико, а Пласидо не стал ни о чем договариваться, поскольку доверительно сообщил, что он является держателем акций газеты; то есть он тоже хозяин, пусть наполовину или частично.

Каждый день, до того как солнце опускалось за линию горизонта над поймой реки, Леопольдо, Хайме и Пласидо сидели и беседовали о том, как кипела их жизнь в Мадриде. Пласидо рассказал, что какое-то время он был соседом Ортеги-и-Гассета[86] на улице Монте Эскинса, где тот умер через восемь лет после высылки.

– Он жил там в 28-м, а я в 26-м, – заключил он.

Пласидо, как и Ортега, восхищался протестующими, поскольку они оказались способны бросить вызов власти.

– Он поступил так во время Республики и отказался от своей должности, чтобы выразить несогласие с автономией, которую по Конституции 1931 года получили некоторые области. А потом в Каталонии, где главой был Кампанис, в октябре 1934 года произошло то, что произошло[87].

– Мы тоже голосуем за наш статус и Устав, – вставила Клара.

– И чему это помогло? Ничему, – отозвался Пласидо.

И в самом деле, документ оказался бесполезной бумагой, однако несмотря на то, что прошло много лет, Галисия никогда не забывала того массового голосования за независимость, поддержанного местными муниципальными властями. Дон Энрике Рахой Лелуп[88] огласил на испанском языке – «чтобы все видели – мы его не отвергаем», – сказал он, – результаты и организовал историческое заседание в фойе медицинского факультета в Сантьяго-де-Компостела, «где утвердил свободу Галисии в составе испанского государства».

Статут прибыл в Мадрид 16 июля 1936 года. 17 июля только что вступивший в должность президент Мануэль Асанья принял комиссию, передавшую проект президенту Кортесов[89] и возглавляемую велеречивым Кастелао[90], который заверил, что Галисия будет образцовой демократией.

18 июля разразилась война.

– Если бы не началась война… – высказала сожаление Клара.

– Это была бесполезная бумага, Клара, – повторил Пласидо так мягко, что это вызвало ревность присутствующего тут же мужа.

– Что ты понимаешь, женщина? – резко произнес Хайме, который открыл рот только для того, чтобы поставить на место Клару. – Кастелао… Еще один из Народного фронта!

– Хайме! – осадил его Леопольдо. – Как ты разговариваешь с женой?

– Что может знать моя жена о демократии, о статуте автономии, о Кастелао?

– Я обо всем этом читала, – ответила она невозмутимо. – Пока ты предавался развлечениям.

Хайме считал, что подобные мужские разговоры не предполагают участия женщины, и при любой возможности выходил из тени, чтобы унизить Клару, которая так легкомысленно высказывала свое мнение в присутствии человека, которого они совсем не знали.

– Я не легкомысленная и я не позволю тебе разговаривать со мной подобным образом, – сказала она ему однажды вечером, устав от его оскорблений. – Думаешь, я не знаю, с каким презрением ты ко мне относишься?

– Будь осмотрительна.

– Осмотрительна в чем? Если тебе мешает мое присутствие, то твое мне мешает еще больше.

– Но это мой дом.

– Хочешь меня выгнать? – спросила Клара, и глаза ее сверкнули гневом.

– Я мог бы так и поступить.

Первый, кто понял, что в браке Клары не все гладко, был как раз Пласидо, который не мог обойти вниманием ее красоту и глубину взгляда. Он сомневался, говорить ли об этом Леопольдо, пока не проговорился ему, среди прочего, сделав вид, что не придает большого значения своим словам.

– Клара – очень красивая женщина. Но сама она об этом не знает. Несмотря на возраст, она сохранила необыкновенную красоту.

Леопольдо усмехнулся словам Пласидо, но ничего не ответил, пока его друг не высказал следующее соображение:

– Но зато она знает, что никогда не была счастлива.

– Что ты имеешь в виду, Пласидо?

– Твой брат не ценит ее.

После этого разговора Леопольдо стал внимательно приглядываться ко всему, что происходит в доме, и пришел к такому же выводу, что и его друг. Он решил на свой страх и риск поговорить с Кларой и выяснить, не ошибаются ли они. Но Клара ничего не стала отрицать. Напротив, она воспользовалась минутой откровенности и рассказала ему обо всем, что носила в себе долгие годы.

Она сказала, что смерть Инеситы была наказанием для них обоих, и они так и не смогли от него оправиться. Что с тех пор они не занимались любовью. Что ночи проходили мучительно и одиноко. Что они старались даже не смотреть друг на друга.

И так год за годом.

Пять лет, десять лет.

И еще столько же.

Еще она сказала, что Хайме не выносил хорошего отношения к ней его отца, «который был и твоим отцом, Леопольдо», и ревниво относился к тому, что она управляла консервным заводом, но что было для нее особенно болезненным – он всякий раз напоминал, что она всего лишь дочь служанки и навсегда такой останется.

– С тех пор, а ведь прошло уже столько времени, я выживаю, как могу, Поло. Мое несчастье в том, что Сельсо погиб, когда мы так любили друг друга, без всякой меры. Я так никогда и не смогла его забыть.

Леопольдо, который не смог сдержать слез, вытер лицо и не нашел, что сказать, кроме коротких слов.

– Ты не заслужила такого.

Когда они были совсем юные, душевные переживания они улаживали с помощью сладостей, приготовленных служанками.

Горячим шоколадом.

Медовыми карамельками.

Чтобы забыть о неприятностях, Клара приходила на кладбище и разговаривала с доньей Инес. Она продолжала жить вместе с ней. Ей необходимо было рассказать о том, как идут дела на «Светоче», и заодно именно сейчас, когда донья Инес не могла ее слышать, она решалась доверить ей, что ее брак имеет какую-то абсурдную форму и исправить это невозможно.

– Не знаю, что мне делать, когда я останусь с ним одна, донья Инес. Пласидо и Леопольдо вернутся в Мадрид и забудут о Пунта до Бико.

«Что мне делать в таком большом замке?» – спрашивала она себя, глядя на каменные плиты, под которыми покоились донья Инес, дон Густаво и ее дочка Инесита. И служанка Исабела.

Она подумала о Пласидо.

Ей нравилось, как он смотрел на нее, и нравилось смотреть на него. Острые черты лица всегда смягчала улыбка. Во время разговора он жестикулировал. По нескольким его политическим высказываниям она сначала предположила, что он сторонник режима Франко, но тут же изменила мнение, потому что он все время над всем насмехался. По убеждениям он скорее был атлантист[91], чем испанец.

Он побывал в Париже, в Лиссабоне, в Риме, чтобы посмотреть на Папу Пия XII, и в Нью-Йорке. Клара привыкла к нему и впервые после Сельсо ей захотелось, чтобы он обнял ее и, может быть, занялся бы с ней любовью. Угасшие чувства вновь проснулись, словно поток жизни, который считался навсегда утраченным. Леопольдо предполагал оставаться в Пунта до Бико, пока не приведет в порядок все документы, связанные с умершими родителями, то есть завещание, в соответствии с которым «Светоч» официально переходил следующему поколению семьи Вальдес; братья договорились о визите в нотариальную контору «Касаль» в Виго, и когда настал этот день, Клара от всей души желала, чтобы передача прав на владение не состоялась и отъезд мужчин был бы отложен. Ей важно было только это. Она сознавала, что времени для общения с Пласидо почти нет, поэтому, когда ее муж и Поло уехали в город, она отложила все дела и осталась в замке, улучив минуту, чтобы побыть с этим человеком наедине. Это случилось впервые, и Пласидо, набравшись храбрости, решил пригласить ее на прогулку.

– Мне бы хотелось, чтобы ты свозил меня в Байону. – Со времен Сельсо она не помнила, чтобы мужчина приглашал ее на свидание, и ощутила, как много лет ее жизни прошло без любви.

– А что ты хочешь увидеть?

– Землю, где ты живешь.

Клара заверила его, что служанки разошлись отдыхать по своим комнатам, набросила на плечи пальто, и они сели в машину.

Они доехали по вьющейся вдоль берега дороге до мыса Сильейро, где море с силой ударяется о скалы. Атлантика производит впечатление на всякого, а мысы Сиес, Хоум и Монтеферро похожи на природные волнорезы, которые обеспечивают штиль в устье реки.

Они поехали дальше, думая о том, как одинок и как мал человек, и добрались до Санта-Мария-де-Ойя, где увидели Систерианский монастырь, монахи которого в свое время стали жертвами орудийной пальбы с турецких кораблей.

– Это и есть сила моей земли, – сказала Клара. – Мощные воды, защищенные бухтами. Наверное, Господь приложил к этому руку.

– Тебе очень повезло, – ответил Пласидо. – Ни в одном другом городе нет такого зрелища. Стареть в Мадриде скучно. Город жесток. Ты всегда один.

Кларе хотелось бы получить в свое распоряжение замок Святого Духа, но она уточнила, что, если это произойдет, они навсегда останутся там.

Пласидо рассказал о своих детях. Один служил адвокатом в окружной конторе в Саламанке, а другой, педиатр, практиковал в женской больнице О’Доннел. Они были близнецы. У обоих пока что не было детей, и это придавало Пласидо молодости.

– Я не смогу вынести, если меня будут называть дедушкой!

Клара ничего на это не ответила, поскольку боль семьи Вальдес еще была в ней жива, и Пласидо понял: лучше ни о чем не спрашивать.

Клара занервничала, подумав, что Хайме и Леопольдо могут вернуться в замок в любую минуту.

– Давай вернемся, – сказала она.

Пласидо кивнул, и они поехали обратно, охваченные новым для себя чувством, не веря в то, что оно может проснуться в душе каждого из них, и не в состоянии довериться друг другу.

Братья Вальдес еще не вернулись из города, когда Пласидо припарковал машину у замка Святого Духа. У них еще оставалось немного времени, чтобы погулять по саду.

Пласидо остановился возле огромного монтеррейского кипариса. Он провел рукой по коре дерева и поднес руку к лицу, чтобы вдохнуть его аромат.

– Это кипарис, – сказала она.

– Замечательно! Знаешь, как в народе говорят: увидишь часовню, голубятню и кипарис, значит, там замок, – сказал он улыбаясь.

Клара никак не отреагировала на его слова.

– Мы использовали их древесину.

– Древесину кипарисов? – переспросил Пласидо. – И когда же такое было?

Она рассказала ему историю лесопильной фабрики, где работала с пятнадцати лет и где ей поручили вести счета, поскольку она была единственной, кто разбирался в цифрах и буквах.

– И что произошло?

– Мы ее закрыли. – Она впервые употребила множественное число. – И открыли «Светоч».

– Ты всегда работала у сеньоры Вальдес?

– Всегда.

Они пошли дальше.

Проходя мимо дома Ренаты, Клара засомневалась, сказать ли ему: «В этом доме я родилась», но у нее вдруг закружилась голова, и она едва не расплакалась. Ее происхождение не было секретом ни для кого, это знали все, кроме Пласидо. В семье никогда об этом не говорили. Кто его знает почему. Никто никогда не упоминал ни Ренату, ни Доминго, а с новыми охранниками хозяева всегда держали дистанцию, как положено господам, и с годами такая позиция не менялась. Единственное, что Клара не забывала, – это положить цветы на могилу каждого из родителей согласно дате смерти, чтобы ее не посчитали бесчувственной.

Пласидо овдовел девятнадцать лет назад. Его супруга была школьной учительницей и преданной матерью двоих сыновей. Она умерла совсем молодой от кровоизлияния в мозг. После семейного обеда она скоропостижно скончалась, словно ее парализовало от удара молнией.

– Это было очень тяжело, – заключил он.

Дети тогда были еще маленькие. Они едва помнили, что произошло, а тогда не сразу сообразили, что это не просто головокружение, а смерть.

С тех пор Пласидо сосредоточился на работе и детях, которые не знали, что такое женщина в доме, пока не появилась Андреа, его вторая большая любовь; он не говорил о ней ни слова, пока Клара сама не спросила его о ней, и тогда он ответил, что эта история оборвалась посередине, потому что Андреа вынуждена была покинуть Испанию.

– Неожиданно? – спросила она.

– И без всяких объяснений.

– А ты их просил?

– У меня не было возможности.

У каждого есть свои скелеты в шкафу. Почти всегда такие сюжеты скрывают, потому что они причиняют боль. У Пласидо, заключила Клара, история с Андреа продолжала болеть так же, как у нее любовь к Сельсо, когда она давала себе волю. Она ни разу не произнесла его имени ни в разговоре с Пласидо, ни в разговоре с мужем, которого вообще-то и не интересовало прошлое Клары.

Они дошли до балюстрады на краю сада, откуда видно было устье реки, впадающей в море, и солоноватый ветер пробудил их от некоего забытья, в котором оба пребывали, оставшись наедине и рассказывая друг другу свою жизнь. Кларе достаточно было встретиться с ним взглядом, чтобы понять: она разбудила в нем дремлющее счастье.

– Ты вышла замуж в замке?

Она покраснела, услышав вопрос.

– Клара, мы не делаем ничего плохого.

– Я знаю, знаю, – согласилась она. – Уже столько лет, как я об этом не вспоминаю. Я предпочитаю…

– Ладно, ладно.

Пласидо понял, что она не хочет открывать эту главу своей жизни, и значит, ни к чему распространяться о своих соображениях по поводу любви. Клара и сама знает обо всем. Из личного опыта или из книг.

– Спасибо за то, что тебе это интересно. Но я… – прошептала она.

– Не продолжай.

Они смотрели друг на друга, не зная, что делать. Клара чувствовала, ее голубые глаза вновь сияют как раньше, когда рядом этот человек, у которого всегда найдется нужное слово, который знает, когда следует промолчать, чтобы ее не ранить, и способен проникнуть в глубину ее глаз, столько повидавших на своем веку.

Пласидо ясно почувствовал, что он, как и Клара, уже много лет считал, что подобные эмоции ему уже никогда не испытать, ведь он давно привык жить без ласк и поцелуев. Без прикосновений женских рук и без объятий. И в тот момент осознал, что другой возможности может не представиться. Он взял ее лицо в ладони, и она позволила ему поцеловать себя, почти не осознавая, что происходит, словно это было во сне. Пласидо поцеловал ее, и она вспомнила забытый вкус, морские приливы на пляже Лас Баркас и огромные чаны с водой. И когда Клара отпустила себя, забыв про свой возраст и про то, что она замужняя женщина, она почувствовала волнение, которое всегда предшествует любви.

– Можно, я тебе кое-что скажу? – спросил он.

– Можно, – сказала Клара.

– Если бы я узнал тебя раньше…

Пласидо поднял глаза и окинул взглядом деревья, часовню, дом, где родилась Клара. Вдалеке послышались голоса Хайме и Леопольдо.

– О-о, Господи.

Клара бросилась бежать к гаражу, кутаясь в пальто и пытаясь успокоить бьющееся сердце.

– Все прошло хорошо? – спросила она, не глядя на мужа.

– Да, – ответил он, не вдаваясь в подробности.

Она велела Марии Элене накрывать на стол к ужину, а мужчины тем временем сели на диваны в гостиной и попросили что-нибудь выпить по случаю удачной сделки – перехода фабрики во владение братьев Вальдес. Клара была не в состоянии выдержать взгляд даже служанок из страха, что они увидят, как она взволнована. Она сама не понимала, как такое могло случиться, в какой момент она позволила целовать себя этому человеку, о котором она знала только то, что поведал ей он сам.

И, однако… ей нравилось, что он был здесь.

Официальные бумаги Хайме оставил на столике в вестибюле. Клара их просмотрела. Она знала, что ее имени там не будет, но ее охватила дрожь, когда она увидела имя Каталины, чей голос так и не услышала донья Инес. Это неисполненное желание мучило ее, словно она, не имея отношения к этой истории, могла свести счеты с Каталиной, чтобы донья Инес перестала переворачиваться в гробу. Хорошо еще, что сеньора не узнала, как она даже цветов не прислала матери на могилу. Это было последнее оскорбление от Каталины.

За ужином Клара заняла свое место за столом. Так, чтобы не встречаться взглядом с Пласидо. Он тоже не искал ее взгляда, но оба чувствовали себя, как заговорщики. Мария Элена разливала бульон, пока мужчины беседовали о делах.

– А Каталина? – вдруг спросила Клара, воспользовавшись паузой в разговоре.

– А что с ней такое? – спросил Хайме.

– Я видела в документах ее имя.

– Она в Аргентине.

– Вы должны сообщить ей, что у нее есть права на наследство, – сказала она.

– Права нужно заработать. Они не падают с неба, – ответил Хайме.

– Мы должны поставить ее в известность, – настаивала она. – Поло, ты как думаешь?

Она пыталась казаться спокойной, однако было заметно, что она в сильном гневе.

Леопольдо был не способен выдвинуть аргументы ни за, ни против, но Клара его простила: он был скорее ее утешитель, чем соратник, и в серьезных вопросах скорее предпочитал соглашаться с братом, а не с ней.

– Ваша мать была бы довольна, если бы вы так сделали.

– Но моя мать умерла, – отрезал Хайме.

Клара больше не раскрыла рта, а когда ужин закончился, она встала, поставила на стол бутылку анисовки и ликер «Калисай» и закрылась у себя в комнате трех крестов.

Она достала свой любовный дневник и перечитала последнее, что написала. Оно было посвящено Пласидо.

Несколько слезинок скатилось у нее по щекам, когда она сделала следующий вывод: единственное, что у нее есть, – это ее влюбленность. Однако жизнь, будь она неладна, не припасла для нее влюбленности длительной и прочной, какая была в тех браках, которые она видела и которым завидовала, потому что в них люди жили друг для друга.

Подобные размышления, которым она предавалась всю жизнь, позволили ей забыть о Каталине, о наследстве, которое та получила, и о горьком сожалении, что никто в этой жизни, как она тогда думала, не в состоянии унять эту горечь, и тогда она сосредоточилась на воспоминании о поцелуе Пласидо, чтобы никогда его не забыть.