Донья Инес достала из комода свадебный портрет, который когда-то привезла с Кубы в чемодане, и поставила на его обычное место на комоде орехового дерева, откуда со временем он был убран в ящик для белья. Она разделась за французской ширмой и надела шелковую ночную рубашку с кружевами, которую много лет не носила, поскольку сомневалась, будет ли она ей впору. Она убедилась, что рубашка ей в самый раз, а это значило, что сменявшие друг друга дни календаря не оставили следа на ее бедрах. Она не понимала своих чувств. Она не собиралась его соблазнять, она была скорее в смятении, однако что-то в ней еще оставалось от былой любви.

Дон Густаво выждал время, прежде чем войти в спальню. Он хотел дать ей время решить, оставаться ли ему на ночь с ней рядом или навсегда выставить его вон и отправить в одну из пустующих комнат замка. Он негромко постучал в дверь и дождался, пока донья Инес не сказала: «Можешь войти». Он нашел ее во всей красе: водопад волос струился по обнаженным плечам.

– У меня есть право спать здесь?

– Ты все еще мой муж.

Донья Инес отвернула простыню на его стороне кровати, на той самой, где они занимались любовью и где она родила Клару, на той самой, где она проводила бессонные ночи, и, прежде чем сон заглушил гнев, накопившийся за годы, сказала:

– Три года назад у нас была серебряная свадьба.

На следующее утро донья Инес проснулась, когда первый солнечный луч проник на террасу Сиес. Она привела себя в порядок, оделась и спустилась к комнате Клары. Она стучала в дверь, пока девушка, сонная и непричесанная, не приоткрыла ее, услышав голос сеньоры.

– Никуда не уходи.

– Вы же сказали, чтобы я ушла.

– Это если не будет других распоряжений. А сейчас – это приказ.

Она не вернулась в спальню. Она прошла в гостиную, опустилась в кресло и просидела там до тех пор, пока обычные домашние звуки не увели ее от раздумий. Леопольдо ушел в школу, служанки занялись своими обязанностями, она услышала, как в спальне льется вода из крана, и подумала, что дон Густаво, наверное, уже готов к завтраку. Она распорядилась накрыть на стол в главной гостиной, достать лучший фарфор, постелить льняную скатерть и не доставать хлеб из печи до тех пор, пока сеньор не займет свое место во главе стола, которое он и занял, уже не задавая вопросов.

Клара появилась под руку с доньей Инес. Она была на полголовы выше сеньоры. Очень красивая, в вышитой понизу юбке, из-под которой виднелись новые туфельки, и в блузке из газа, дышавшей чистотой. Волосы были заколоты гребнем, такая прическа открывала лицо и подчеркивала голубизну глаз, похожих на озарявшие ее облик сапфиры. Рука доньи Инес чувствовалась и в том, что лебединую шею Клары обвивало жемчужное ожерелье.

Дон Густаво поднялся со стула в знак приветствия.

– Ты Клара.

– Да, сеньор Вальдес.

Клара опустила глаза в пол.

– Подними лицо. Ты прекрасна, – сказал дон Густаво.

Он почувствовал, как у него закипела кровь.

Ощутил дрожь в ногах.

И укол в сердце.

Образы прошлого вернулись к нему до боли, как от удара хлыстом.

Живая плоть и кровь.

Раненая совесть.

Правда, которая была нужна донье Инес, носила имя Клара.

Но в конце концов природная трусость взяла свое.

– Давайте же завтракать, – предложила донья Инес.

Служанки внесли подносы с кофе, хлебом и оливковым маслом, которое всегда ставили на стол. Сеньора велела им уйти. Она сама все расставила на столе и, прежде чем снова сесть, закрыла дверь в столовую.

– Клара, это отец твоего суженого. Он вернулся из Гаваны, чтобы познакомиться с тобой и присутствовать на свадьбе в июле. Мы долго жили врозь, но я уверена, он благоволит браку, который будет заключен между тобой и нашим сыном Хайме.

Дон Густаво мог бы ответить на каждое слово супруги, но горло словно сдавила петля приговоренного к смерти.

– Я… – прошептала Клара.

– Тебе необязательно что-то говорить.

– Я все-таки хотела бы сказать, с вашего позволения.

Клара подождала ее согласия.

– Я благодарна донье Инес за любовь и заботу, которую всегда ощущала. В ответ я старалась быть трудолюбивой и исполнительной. Теперь, сеньор Вальдес, я бы хотела заслужить ваше доброе отношение и уважение.

– Это замечательно…

– Если позволите… – перебила его Клара. – Хочу сказать еще: я знаю, кто я. Я дочь служанки, но никогда, дон Густаво, я не искала выгодного брака. Такого, как сейчас. Я не хочу ничего такого, что бы мне не соответствовало.

По мере того как Клара говорила, донья Инес преисполнялась гордостью. До того момента дети не проявляли ощутимых признаков ее воспитания, и хотя она и не ждала от них признания своих заслуг, но в тот день была щедро вознаграждена. Даже «Светоч» не вызывал у нее такого ощущения, которое она сохранила себе на радость на весь остаток жизни.

– Однажды «Светоч» станет твоим, Клара, – сказала сеньора Вальдес. – Ты работала на нем до седьмого пота. Я видела это сама.

Дону Густаво было не по себе от слов супруги, но он промолчал, потому что Клара одним махом разрушила все его предрассудки. Он ошибался во всем, однако демоны прошлого так давили на него, что он никак не мог сдаться, по крайней мере, ему необходимо было подготовиться и принять то, что должно было произойти.

Он не раскрыл рта до конца утра.

И вечером тоже, и в последующие вечера.

И в моменты близости, которую он возобновил с доньей Инес, и когда трусость возрастала с каждым днем и становилась нестерпимой.

– Ты так ничего и не скажешь? – спросила она его с вызовом.

– Нет.

– Почему?

– Не настаивай.

Слова причиняли ему боль.

– Не настаивай, – повторил он, захваченный своей личной борьбой не на жизнь, а на смерть.

Он чувствовал себя солдатом на прицеле вражеского орудия, окопавшимся в траншее, который знает: один неверный шаг, одна ошибка в расчетах или одно неосторожное движение, и его настигнет смерть.

– Ты по-прежнему думаешь, что я совершаю ошибку.

– Да.

– Докажи.

Он не мог этого доказать, он просто смотрел на нее не отрываясь, и донья Инес решила, это обычная манера ее мужа попытаться все повернуть по-своему, делая вид, что он тут ни причем.

За время, предшествующее свадьбе, дон Густаво испытал все стадии тревоги и физическую боль во всем теле, но доктор Кубедо так и не смог поставить диагноз. Он выписывал ему сиропы и эликсиры, пакетики «Литинес» доктора Густина для газификации воды, капсулы от нервного кашля, который нападал на него в любой час суток. Все напрасно. Во рту появились язвы, он сгорбился, у него почти не осталось волос.

– Если так пойдет и дальше, к свадьбе сына ты совсем облысеешь, – сказала ему однажды донья Инес, устав от его жалоб и хныканья, которым он то и дело предавался.

Она оставалась верна себе: если нет никакой убедительной причины, значит, незачем откладывать свадьбу, на приготовления к которой она тратила все свои физические и душевные силы.

Она распорядилась подогнать для Клары подвенечное платье, сделанное для Каталины, которое они так и не удосужились забрать из ателье в Виго. Портниха, обеспокоенная тем, что не получила плату, и не зная, что теперь делать с этими бесконечными метрами белоснежной ткани – вообще-то, невеста хотела, чтобы платье было черным, – с радостью получила добрую весть и спросила, не для другой ли дочери надо переделывать платье, на что донья Инес ответила: «Можно и так сказать».

– Если невестка хорошая, ее любишь еще больше, потому что не надо биться над ее воспитанием, – сказала портниха. Донья Инес это запомнила. У нее были на то свои причины.

Она составила список гостей. Она сомневалась, послать ли приглашение Каталине, но потом решила этого не делать из опасения получить очередную дерзость, которая ее расстроит. Она также исключила супружеские пары, которых в упор не видела с того самого ужина в 1920 году, когда всех их выгнала. Она оставила с десяток пар, аптекаршу, которая всегда к ней очень хорошо относилась, алькальда, врача и дона Кастора, которому было отведено главное место на свадебном ужине в садах усадьбы Святого Духа. Клара спросила, может ли она пригласить служащих фабрики и трех работниц, с которыми подружилась, и донья Инес согласилась, но тут же передумала, сказав, что три – это мало, и раз нельзя пригласить всех, лучше не приглашать никого.

– Нет худа без добра, – сказала ей сеньора.

Клара не знала этого выражения и запомнила его.

Отношения между доном Густаво и Кларой были ни хорошие, ни плохие, ни близкие, ни отстраненные; они спокойно сосуществовали под одной крышей при взаимном уважении, но не более того. Сеньор Вальдес чувствовал себя простофилей в обществе этих двух женщин. Порой отец и дочь смотрели друг на друга с недоверием, поскольку она не забыла, что он не ответил на ее вопрос, заданный в письме, посланном в Гавану. А так как она была упряма и настойчива, как ее мать, донья Инес, настал день, когда она решила вырвать шип из своего сердца, чтобы прийти к свадьбе чистой от всяких недобрых помыслов.

Была, должно быть, середина июня, когда Клара набралась храбрости и попросила дона Густаво уделить ей несколько минут.

– Это ненадолго, сеньор Вальдес.

– Я занят, Клара, – ответил тот, не поднимая глаз от газеты.

– Всего на одну минуту.

Дон Густаво оторвался от страницы и посмотрел на нее поверх круглых очков для чтения.

– Присаживайся.

Он сидел в нише, которая находилась прямо под портретом дона Херонимо. Он указал ей рукой на место рядом с собой.

– В этом нет необходимости, благодарю вас, – сказала Клара. – Видите ли, мне не дает покоя одна мучительная загадка, от которой я не могу избавиться уже несколько лет.

– Это не связано со свадьбой?

– Абсолютно не связано. Я бы хотела знать, почему вы так и не ответили на мое письмо.

– О каком письме ты говоришь? – он прикинулся удивленным, хотя прекрасно знал о каком.

– Которое я послала на Кубу, на тот адрес, на который вам писал Фермин.

– Я его не получал.

– Если хотите, я помню его наизусть.

– Не стоит.

– Вам не интересно, о чем я написала?

– Столько воды утекло, Клара.

– Ответьте мне только на один вопрос, – настаивала она. – Почему вы писали моей матери в сентябре 1899 года, за несколько месяцев до моего рождения?

– Не представляю, о чем ты.

– Вы мне не скажете?

В этот момент в гостиную вошла донья Инес с подносом сладостей и яблочным отваром, который дон Густаво обычно выпивал в этот предвечерний час.

– Я уже ухожу, донья Инес.

– Тебе не обязательно уходить.

Вошла Лимита, чтобы помочь сеньоре с угощением.

– Ай, сеньора, что же вы мне не сказали?

– Ничего страшного, Лимита. Можешь идти.

Служанка вышла из гостиной, и они остались одни.

– О чем вы говорили? – спросила сеньора удивленно, увидев их вдвоем.

Клара была почти готова обо всем рассказать, но передумала и сменила тему разговора.

– Я объясняла дону Густаво, что «Светоч» переживает трудные времена. Португалия превратилась во врага Галисии. Сардина идет к их берегам. И на юг, к Уэльве.

– Не надо забегать вперед, – ответила сеньора. – Просто еще не время.

– Мы должны начать охоту на китов, – добавила Клара решительно. – Их кровь привлечет сардину.

Она набросила на плечи легкий шарф и наконец умолкла, чтобы не дать своему гневу выплеснуться наружу. Дон Густаво, положив очки на поднос, смотрел на нее несколько секунд, которые показались ей вечностью.

– Да, об этом мы и говорили.

И тут Клара почувствовала его силу как хозяина – того, кто угрожал ее матери в письме, которое она никогда не забудет, – и как сеньора, о ком она слышала много лет, – того, кто глубоко ранил донью Инес, хотя та очень редко показывала свою боль.

И она испугалась.

Она осознала дерзость своих поступков, и ей стало стыдно. Она была так близко от правды, что и представить себе не могла, но перед этим могущественным человеком почувствовала всю скромность своего происхождения и подумала, что ей эту ситуацию не изменить. Она всегда будет дочерью служанки, вынужденной помалкивать и подчиняться. Так что к вопросу о китах они вернулись уже во времена испанской войны 1936 года и второй великой войны в Европе.

Хайме появился в замке Святого Духа за два дня до свадьбы, как раз для того, чтобы хватило времени подстричь волосы, привести в порядок ногти и чтобы портниха в Виго закончила его костюм. А чтобы избежать разговоров отца и сына на повышенных тонах, донья Инес поставила на страже Леопольдо. Он должен был предупредить ее, если они слишком далеко зайдут в какой-нибудь дискуссии.

Однако Леопольдо не удалось рассказать матери о том, что между ними произошло, поскольку дон Густаво все устроил так, что накануне торжества он и Хайме увиделись за стенами замка, пока женщины занимались последними приготовлениями.

Он пригласил сына прогуляться по пустынному в эти вечерние часы пляжу. Тот не смог отказаться. Ему было немного странно слышать уже почти забытый голос этого человека, в котором он никак не мог признать своего отца.

В общем, дон Густаво вошел в привычную роль, желая вернуть себе авторитет в семье. Он вернулся с Кубы, чтобы помешать случиться браку между братом и сестрой, и будет пытаться это сделать до последней минуты. На донью Инес ему повлиять не удалось, все усилия пропали даром, но в запасе у него еще оставался сын.

– Хайме, – начал он, – я хочу, чтобы ты знал мое мнение о твоем браке с дочерью служанки…

Хайме передернуло от этих слов, если он что и делал в эти последние месяцы в Компостеле, так это изо всех сил старался забыть о происхождении Клары.

– Не называй ее так… – отважился он сказать.

– Разве она что-то большее, чем дочь служанки?

– Она давно живет в замке.

– И? – надменно спросил отец.

– Мама всегда относилась к ней, как к члену семьи.

Дон Густаво рассердился.

– Это ничего не меняет, Хайме! Я бы хотел, чтобы ты отменил решение, которое твоя мать приняла, не посоветовавшись ни с кем.

– Я этого не сделаю, – твердо ответил тот.

– Как ты отвечаешь своему отцу! – воскликнул дон Густаво, чувствуя, что теряет самообладание.

– Отвечаю, что я этого не сделаю.

– Ты подумал о последствиях этого?..

Дон Густаво осекся.

– Последствиях чего? Объясни. Клара – замечательная девушка, любящая и прекрасная.

Сказать по правде, Хайме и сам был не уверен в собственных словах. Более того, у него были сомнения, и он высказывал их донье Инес, но со своей стороны старался делать все возможное, чтобы обстоятельства Клары не стали определяющими. В конечном итоге окончательное решение принимала мать.

– Я…

– И что… я…? – выкрикнул дон Густаво.

– Не надо со мной так говорить, отец, – раздраженно сказал молодой человек. – Эту семью создала наша мама, и ей лучше известно, почему Клара будет хорошей женой и наилучшей матерью для моих детей. Детей, которых я, уж конечно, никогда не брошу.

Дон Густаво задрожал, тоска и тревога охватили его, и у него снова начался неукротимый кашель.

– Вернемся в дом, – сказал он.

Он не был готов услышать эти слова от сына. Это не был упрек напрямую, но в них было страдание, которое накопилось в нем за долгие годы.

Дон Густаво снова струсил, оказавшись перед своей дилеммой, он был не способен рассказать ту единственную правду, которая могла помешать браку между братом и сестрой: у них был общий отец и этим отцом был он.

Итак, бракосочетание состоялось 26 июля 1924 года в полдень в часовне замка Святого Духа.

В указанный день с самого утра донья Инес с помощью служанок помогала невесте привести себя в надлежащий вид. Они причесали ее, опрыскали духами, обработали кожу скрабом из конского волоса и смазали кремом из оливкового масла и лепестков розы. Когда они закончили, она выглядела совсем другой. Она надела белье с кружевом на груди и, наконец, подвенечное платье, которое должна была надеть Каталина.

И тут донья Инес снова почувствовала раскаяние от того, что не написала Каталине о свадьбе ее брата.

Ведь она так этого и не сделала.

И ей снова стало горько, что она не присутствовала на ее свадьбе.

Не одевала ее.

Не поцеловала в щеку.

Не пожелала ей: «Счастливого замужества, дочка».

Она приложила руку к груди, словно хотела удержать бьющееся сердце.

Клара едва не расплакалась, увидев себя с головы до ног одетой в белое, благоухавшую великолепными духами и с такой нежной кожей. Она сдержалась, чтобы не испортить макияж: тушь на ресницах и пудру на щеках. Она подошла к сеньоре и шепотом поблагодарила за все, что та для нее сделала, неизвестно почему.

– Вы решили, что я буду одной из вас, – прошептала она. – Я отплачу вам за это, сохранив честь и состояние.

Донья Инес слегка махнула рукой, словно хотела сказать что-то вроде «не говори глупостей», она тоже едва сдерживала слезы, но когда Клара входила в часовню под руку с Фермином, которого выбрала в посаженные отцы, то больше не могла сдерживаться и разрыдалась; она плакала, не переставая, до тех пор, пока не выпила праздничного шампанского. Клара была хороша как никогда, в длинном платье и в маленькой шапочке с кружевной фатой длиной в несколько метров, под которую были убраны волосы.

Увидев проявления таких бурных эмоций, дон Кастор произнес «да будет мир» до, а не после того, как упомянул «Отца, Сына и Святого Духа».

Накануне священник нашел время в череде празднований в честь святого Сантьяго, чтобы исповедовать всех обитателей замка, включая служанок. Никто не сознался ни в одном грехе, даже мысленном, и это притом, что в прошлом священник проявлял живой интерес, если кто-то намекал на раскрытие старой загадки о физической схожести Клары и Каталины с доном Густаво. И хотя дон Кастор прогонял сеньору Барба Пелаес, когда та отпускала шутки на эту тему, и даже наложил на нее покаяние, сам он всегда держал это в голове.

Когда дошла очередь до сеньора Вальдеса, священник спросил его, доволен ли он бракосочетанием сына.

– Пф-ф, падре, – ответил тот.

– Что вы хотите сказать?

– Ни да ни нет, – пояснил сеньор.

– Доверьте мне свои страхи. Любую мысль, которая тревожит вас или может что-то открыть.

У дона Густаво и в мыслях не было пойти на такое. Он не доверял никому, тем более священнику, который должен был проводить венчание и который, воспользовавшись тайной исповеди, будет обязан аннулировать брак вследствие вышеупомянутого социального скандала.

– У меня нет никаких страхов, падре, – уверенно произнес он.

– А как вы полагаете, были ли они у матери невесты, покойной Ренаты Комесанья?

– Я об этом не думал.

– С тех пор как вы уехали зарабатывать состояние, служанка полностью потеряла интерес к жизни, разве не так?

– И почему вы обращаетесь с этим ко мне?

– Вы были очень внимательны к ней, а она к вам, дон Густаво.

– Не знаю, к чему вы клоните, падре, но, по-моему, вы витаете в облаках.

Дон Густаво поднялся с молитвенной скамейки и отряхнул пылинки с лацканов пиджака.

Исповедь плохо сказалась на его физическом состоянии, у него стало пучить живот. Как бы то ни было, он старался не встречаться со священником взглядом и зорко следил за тем, чтобы тот не выпил слишком много вина: как бы у него не развязался язык и он не сказал бы чего лишнего.

Новобрачные обменялись кольцами и обещаниями в знак взаимной любви, и Клара вдруг расплакалась, когда ей нужно было сказать «да, клянусь». Донья Инес пристально, не мигая, смотрела на нее, и Кларита вспомнила о своем обещании любить этого мужчину.

– Да, клянусь. Пока смерть не разлучит нас.

Только тогда сеньора вздохнула с облегчением, потому что почувствовала, что поступила справедливо не только с дочерью служанки, но и с самой собой: она так устала от дерзких выходок.

Во время последовавшего за церемонией банкета жены сеньоров, занятых морской торговлей, перестали презирать Клару, видя ее под руку с мужем, представителем старинного рода Вальдесов и наследником внушительного состояния. Все, что они говорили раньше, они заедали и запивали без зазрения совести и услаждали слух окружающих похвалами, которые у любого могли вызвать паралич воли. Клара чувствовала, что все смотрят на нее, и ни на минуту не переставала улыбаться до тех пор, пока рассвет не покончил с шампанским и сеньора Вальдес не сказала:

– Кажется, мне что-то не по себе.

Дон Густаво обнял ее, и ему показалось, это подходящий момент, чтобы задать вопрос:

– Ты еще любишь меня?

Донья Инес не ответила. Она впервые согрешила, выпив алкоголь, и не хотела давать опрометчивый ответ.