Дон Густаво занял свою каюту первого класса, проверил, не забыл ли он что-нибудь, и одернул пиджак. Из багажа у него был только чемодан, собранный Мерседес.

Весь февраль путешествие проходило лучше, чем то, последнее, которое он помнил: порой набегали небольшие тучи и случился только один небольшой шторм. За обеденным столом он подружился с одним куплетистом, говорившим без умолку, с религиозным деятелем ордена Святого Рафаэля и с управляющим шахтами «Дайкири», «Фирмеса» и «Эль Кобре» испано-американской компании в Сантьяго-де-Куба. По прибытии он простился со всеми с присущей ему вежливостью.

И с капитаном тоже.

А каждому матросу, с которым он столкнулся на корабле, дал по несколько монет на чай.

Он оказался на испанской земле, воздух Галисии наполнил его легкие, и, несмотря на тревожное чувство, не отпускавшее его даже во сне, он почувствовал, что вернулся домой. Он глубоко вздохнул.

Порт города Виго претерпел значительные изменения, на которых он на несколько минут задержал свое внимание. Он не помнил ни причала для трансатлантических лайнеров, ни пассажирского вокзала, где в этот час было полно людей. Одни входили, другие выходили: рыбаки, эмигранты, местные жители и те люди, что когда-то отсюда уехали. Город показался ему красивым и до неузнаваемости изменившимся. Он купил газету «Маяк», задержался у прилавков, где женщины открывали устриц вручную, и угостился стаканом белого вина. Выпил его залпом и пошел дальше.

Никто не знал, что он собирается возвращаться, даже своему окружению на Кубе он не говорил ни слова и теперь спрашивал себя, изменилась ли усадьба Святого Духа так же, как Виго, который он помнил во времена лесопильной фабрики, и как выглядит «Светоч», устроенный на старом соляном складе его деда.

Но среди всех вопросов один особенно опутывал его душу: как убедить донью Инес в том, что согласованный брак с дочерью Ренаты станет настоящим несчастьем, притом, что рассказать правду он не мог.

Он также думал о том, насколько постарела его супруга. Что касается его самого, за прошедшие двадцать четыре года он отрастил живот, растерял шевелюру, хотя кое-какую оставшуюся на голове растительность он зачесывал назад, а морщины вокруг рта стали более глубокими. И все-таки любой на улице мог его узнать.

Однако…

Ему представлялось, что донья Инес уменьшилась в росте и прибавила в весе, ее фигура утратила талию и оплыла и сверху, и снизу, а грудь усохла. Он не знал, следует ли она моде, соответствует ли новым временам, все так же нежен ли ее характер, который он так любил, и тверды убеждения, которые в те времена так редко встречались среди женщин.

Донья Инес никогда не присылала ему фотографии – ни свои, ни детей.

Он почувствовал головокружение, подумав о Леопольдо, которого видел только новорожденным. И страх, представив, что Хайме стал таким же высоким и солидным, как он сам. Любопытство вызывала Каталина, и острой болью отзывалась мысль о Кларе, дочери служанки. Он подумал, что надо бы увидеться с Ренатой и Доминго. О том, что они умерли, ему никто не сообщил.

Несмотря на холод, руки у него вспотели. С ним всегда так было, когда он волновался, и ему это очень мешало.

Он вытер ладони о брюки.

Сидя в машине, которая везла его к замку, он открыл газету, но поскольку никак не мог сосредоточиться, закрыл ее резким движением.

Измученный, он задремал, уткнувшись в воротник, от которого слегка несло затхлостью, приобретенной за долгие часы путешествия, пока не ступил на твердую землю.

Издалека замок Святого Духа казался похожим на видение Девы[60] среди буйной растительности Пунта до Бико. Башни замка надменно возвышались над кронами деревьев, напоминая нынешнему миру, что они стояли здесь всегда. Дон Густаво попросил остановиться и пошел пешком по аллее с чемоданом в руках и в плотно надетой шляпе.

Воздух наполняли запахи Галисии. Влажной земли и дыма от сжигания листьев; мясных пирогов из кухонь и лесных деревьев, которые расступались, открывая проход к морю, – он уже забыл, что оно так близко, – где виднелись несколько припозднившихся баркасов, а на горизонте ясно различалось торговое судно, чей величественный силуэт выступал над устьем реки.

Дойдя до ограды, он почувствовал, что у него горло сдавило от волнения и страха. Он стоял и смотрел на великолепный фасад дома в окружении садов. Они были такими же, разве что разрослись еще больше благодаря дождям и весенним радостям. Из тонких корней дикого винограда тянулись вьющиеся стебли, которые сплошь покрывали стены часовни.

Он толкнул калитку и с облегчением обнаружил, что она не заперта. Прошло двадцать четыре года с тех пор, как он уехал, и теперь он стоял на пороге своего дома.

Он чувствовал себя чужаком, а совсем не разбогатевшим в Америке испанцем, заработавшим уважение, прочный престиж и баулы, полные драгоценностей. Он чувствовал себя иностранцем, а не удачливым эмигрантом, возвратившимся, как обычно пишут в стихах, в соломенном сомбреро и гуайабере[61].

– И вот я здесь, – сказал он вслух.

Он ускорил шаги.

Он не поднимал взгляда от влажной травы, пока не дошел до главного входа; там он несколько раз негромко постучал в дверь костяшками пальцев.

– Кто там? – спросил чей-то голос с кубинским акцентом.

Дверь открыла Лимита, и то впечатление, которое произвел на нее дон Густаво – облысевший, но по-прежнему величественный, крепкий, как тростник, в свои пятьдесят лет, – едва не заставило ее упасть в обморок.

Она побежала вверх по лестнице за доньей Инес, которая в тот день не вставала с постели после сиесты, потому что у нее болели почки. Она позвала ее и подождала, когда ей разрешат войти.

– Сеньора, – сказала она, просунув голову в дверь.

– Проходи, проходи. Что там у тебя, говори.

– Сеньор вернулся.

– Какой сеньор?

– Сеньор Вальдес, – ответила служанка, широко открыв глаза, и, не мигая, глядела на хозяйку.

– Не надо шутить с серьезными вещами. Прошу тебя, Лимита!

– Сеньора, – служанка понизила голос, чтобы ее не услышали, – жизнью вам клянусь. Дон Густаво внизу. Он не просил меня вам доложить, я сама подумала: надо вам сказать.

– Где он?

– У дверей. Там я его оставила.

– Сейчас же спускайся. Я скоро приду.

Донья Инес вскочила с постели, посмотрела в зеркало, поправила волосы и быстро скинула черное платье. Она достала из шкафа другое, небесно-голубого цвета, с заниженной талией и бантом у шеи и обулась в туфли на невысоких каблуках, которые гулко, словно колокола, стучали по деревянному полу. Из комода она вынула куртку из тонкой воловьей кожи и набросила ее на плечи. Потом тронула запястья капелькой духов с ароматом розмарина.

Она дрожала от страха.

Она спустилась по лестнице, считая ступеньки и стараясь ступать так, чтобы шаги не обнаружили ее напряжения. В прихожей она увидела со спины знакомые очертания того, кого она помнила своим мужем все эти почти шесть тысяч дней его отсутствия. Он почувствовал, что она уже здесь, обернулся и посмотрел ей в глаза.

Донья Инес подошла ближе настолько, насколько посчитала уместным.

– Ужин подают в восемь.

В последующие несколько часов в замке Святого Духа царила мертвая тишина.

Не слышалось ни движения воздуха.

Ни дыхания обитателей.

Служанки укрылись в кухне. Лимита оповестила Марию Элену, и ту охватила дрожь, которая все не проходила, и, как это бывало с ней во времена предприятия «Диана», на нее напала такая сонливость, что тяжело было разомкнуть веки. Она распахнула окно настежь и высунулась на улицу, чтобы выгнать вновь появившихся демонов.

Они ждали распоряжений от доньи Инес, но сеньора плакала, закрывшись у себя в комнате. На террасе Сиес она искала ответы на свои вопросы, не понимая толком своих чувств.

Дон Густаво направился в библиотеку, пройдя большую гостиную, где ему надлежало перекреститься перед портретом деда, дона Херонимо. Все выглядело так, как он оставил. Донья Инес не внесла никаких заметных изменений. Он закрыл дверь и сел на стул за письменным столом. Достал сигарету, раскурил ее и задумался о жене. Она по-прежнему была красива. Возраст лишь слегка коснулся ее. Она не утратила стройности, в ней не было никаких признаков старости. Она была его первой любовью и будет последней, поскольку в эти часы тишины дон Густаво решил: он никогда больше не уедет из Пунта до Бико, а значит, будет с ней.

Письмо доньи Инес, где она сообщала о будущей свадьбе сына Хайме, пришло в Гавану в положенное время, все давно к этому привыкли. Так было всегда. И как всегда, дон Густаво его прочел. Он ни одного письма не оставлял не прочитанным. И отвечал на каждое.

В доме на улице Агуяр он вызвал служанку в столовую, где завтракал, и попросил еще сока и кофе. А также портсигар.

Он был крайне недоволен.

Он вдохнул аромат табака, провел ладонью по губам, отхлебнул только что принесенного кофе.

– Ни под каким видом! – вслух сказал он.

Он так сильно ударил кулаком по столу, что лежащие на нем предметы пришли в беспорядок, а бедная служанка испугалась.

– Сеньор?

– Оставь меня! Я хочу побыть один!

Женщина исчезла, предварительно закрыв за собой двери каждой комнаты. Ему были не свойственны вспышки гнева, но, когда это случалось, мало не казалось никому, все рушилось и летело в разные стороны, и невозможно было спастись, даже если спрятаться в огромную напольную вазу.

Дон Густаво встал из-за стола и стал ходить по гостиной с сигаретой в зубах и засунув в карманы жилета большие пальцы рук. У него заныли зубы.

– Мерседес! – крикнул он.

– Слушаю, сеньор.

– Принеси мне воду, соль и петрушку.

Служанка сбегала за лечебным средством и все поставила на стол.

– Не туда! – рявкнул он. – Поставь здесь.

Дон Густаво смешал с водой соль и петрушку, подержал раствор во рту ровно минуту, сверившись с карманными часами, и выплюнул в плевательницу, которая всегда была под рукой.

– Мерседес! – снова крикнул он.

– Сеньор? – отозвалась женщина, просунув подбородок в дверную щель.

– Сбегай в контору, найди дона Леона и скажи, чтобы пришел сюда.

Леон Кирога был последним компаньоном дона Густаво в Гаване. Контора сахарной компании находилась в двух кварталов по улице Агуяр.

– И побыстрее!

Служанка сняла форменный передник и выбежала из дома так быстро, как могла.

– Побыстрее! – повторил дон Густаво. – Это срочно!

Он снова сел за стол, где еще оставались остатки завтрака, и одним глотком покончил с кофе, выпитым наполовину.

– Не выйдет у Ренаты то, что она задумала. Только через мой труп!

В тот момент дон Густаво не знал, что служанка умерла, донья Инес не сказала ему об этом в последнем письме, которое отправила на остров. Она посчитала это чем-то незначительным для него, поскольку не знала, что на самом деле даже простое упоминание имени служанки оказывает на ее мужа сильное воздействие.

– Этому браку не бывать! Ни за что, пока я жив! – воскликнул он.

Он говорил это не для кого-то, ведь он не мог говорить об этом ни с кем, но ему хотелось произносить эти слова вслух, так они обретали большую значимость.

– Инцест в моей семье! Боже милосердный!

Его охватил озноб, как всегда бывало, когда в сознании всплывали сцены из прошлого. Промелькнули двадцать четыре года с тех пор, как он потерял из виду Ренату, и еще больше времени прошло с того дня, как его мать до смерти забила Марию Викторию, и каждый раз он не чувствовал по отношению к обеим женщинам ничего, кроме отвращения. Он не знал свою дочь, потому что не хотел ее видеть до отъезда на Кубу, но одна только мысль, что она могла что-то унаследовать от Ренаты, вызывала у него спазм.

Пока Мерседес ходила за Леоном Кирогой, дон Густаво успел продумать до мельчайших деталей свои последующие шаги.

– Что у тебя за срочность, друг Густаво? – спросил компаньон, входя в гостиную. – Твоя служанка вытащила меня из конторы, как ошпаренная!

– Я должен ехать в Испанию, – ответил дон Густаво без предисловий, приветствий и прочих выражений гостеприимства.

– Какая муха тебя укусила?

– Семейные обстоятельства, которые могу разрешить только я. Я должен ехать в Испанию, – повторил он так твердо, что Леон Кирога не решился спрашивать, какие обстоятельства вызвали такую срочность у Густаво Вальдеса, всегда рассудительного и организованного.

– Тебе виднее, друг. Не хочу показаться невежливым и спрашивать больше, чем ты можешь сказать. Надо значит надо. Хочешь, чтобы мы заказали тебе билет?

– Сделай милость, Леон. Мерседес его заберет.

– Туда и обратно?

Дон Густаво не ответил, и Леон Кирога понял, что и об этом лучше не спрашивать ни сейчас, ни когда-либо.

– Поезжай спокойно, друг. – Он обнял его. – Нет на свете ничего непоправимого, кроме смерти. Да помогут тебе святые угодники.

Дон Густаво приказал Мерседес уложить в чемодан самое необходимое: белье, брюки, рубашки, пиджаки, пару галстуков, носки. Служанка беспрекословно повиновалась. У хозяина часто бывало такое лицо – не то заболел, не то сильно чем-то озабочен.

Вечером, закончив все дела, она получила зарплату за прошедший месяц, щедрый аванс за несколько будущих месяцев и свободное время до конца дня.

– Пойдешь к Леону, возьмешь то, что он тебе даст, и можешь не возвращаться до завтра.

– Дон Густаво, могу я задать вопрос? – спросила она, умирая от страха.

– Только быстро.

– Завтра вы еще будете здесь?

– Нет.

– Вы уезжаете в Испанию?

– Да, но ты остаешься.

– Одна?

– Обратись к дону Леону Кироге, если заболеешь или если дом сгорит.

Мерседес произнесла, что полагается, и вышла из комнаты бесшумно, как кошка, не зная, увидит ли она еще когда-нибудь сеньора Вальдеса.

С наступлением ночи дон Густаво сел за письменный стол, за которым он отвечал на письма доньи Инес; начиная с 1915 года, он перестал отсылать в Испанию ответы, потому что, перечитав их, подумал, что там нет ничего интересного для его супруги. Что ни возьми: сахарную ли компанию, или игорные салоны, или Галисийский центр. Какого черта ей нужно знать о его похождениях в Гаване, о бесконечных интрижках и о его случайных эпизодах с целой серией гаванских девиц?

– Что ты хотела знать, боже мой! Обо всем этом, Инес!

Он никогда их не выбрасывал. Ни те, что написала донья Инес, ни свои ответы. Наоборот, он хранил их в деревянных ящиках письменного стола.

Он открыл правый ящик и стал вытаскивать конверты один за другим и раскладывать их на столе, обитом кожей. Затем открыл левый ящик, где лежали те, что были с испанским штемпелем и с безупречной орфографией доньи Инес.

Он нашел то, в котором она в своем простодушии прекрасно отзывалась о Кларе, и в тот день это вызвало у него в груди настоящий пожар.

Клара, дочка служанки Ренаты, превратилась в умную, полную жизни девушку. Она красивая и стройная. Когда ты вернешься на родину, где тебя ждут твоя супруга и трое твоих детей, у тебя будет возможность убедиться, что я говорю правду.

Он читал и думал о том же, что и в первый раз: он не хотел убеждаться в том, что это правда. Он хотел только одного: вычеркнуть ее из своей жизни.

Как будто она никогда не рождалась на свет.

– Однако, какая дерзость с ее стороны! – воскликнул он вдруг, наткнувшись на письмо, подписанное именем Клара Алонсо Комесанья.

Это было единственное письмо, на которое он не ответил; в нем девушка спрашивала, почему он написал ее матери эти строчки, которые вызывали у него мучительные воспоминания с того момента, как она напомнила ему о записке.

– Будь она проклята, эта похоть! Зачем я на это пошел?

Он устал от душераздирающих раздумий. Он провел ладонью по конвертам и почувствовал на веках не только груз прожитых лет, но и тяжесть греха, которая не уменьшилась, несмотря на океан, разделяющий его и Ренату с ее дочерью Кларой. Он глубоко, до слез, сожалел о совершенной ошибке. Он поддался пороку всего-то один раз, но этого оказалось достаточно.

Собранные на столе письма говорили о его долгом отсутствии, и на секунду он подумал, что было жестоко и непорядочно не отсылать их, лишив донью Инес утешения их получать.

В наступившей ночи дон Густаво с горечью собрал их все, сложил в плевательницу и зажег спичку. Но когда огонь едва не обжег кончики пальцев, он погасил огонь прежде, чем пламя поглотило почти десять лет человеческой жизни.

На рассвете пароход компании «Пасифико» отчалил от набережной Гаваны. Дон Густаво Вальдес оставлял позади землю, где, несмотря ни на что, он был по-своему счастлив.

Там оставались могилы близких и разоренное семейное дело, но там же было и процветание, и влажные ночи, когда он в течение долгих лет чувствовал себя мужчиной.

Пассажиров было мало. Никто не возвращался в Испанию.