Каталина и Эктор Грасси не вернулись в Сантьяго. Обучение Каталины было прервано, к новому неудовольствию матери, которой оставалось радоваться только тому, что невыносимый характер Каталины стал помягче. Это единственное хорошее, что она привезла из Компостелы. Она и ее жених поселились в замке, в разных комнатах, уж это непременно. Они выходили оттуда только для того, чтобы съездить в Виго в обществе доньи Инес, которая из своего кармана оплатила свадебный туалет дочери в надежде, что та передумает выходить замуж в Аргентине. Каждый раз, когда она об этом вспоминала, ее начинало трясти и по спине бегали мурашки.

– Кто ее оденет, кто поведет к алтарю, где она будет жить…

Вопросы роились в голове в эти последние дни июля и мучили ее в течение жаркого августа, пока не настал сентябрь, когда прощальные дни лета были холоднее обычного, а северные ветры трепали крыши домов в Пунта до Бико до самого октября.

События в Испании происходили с той же скоростью, что и в замке Святого Духа. Рената заболела почти сразу после переворота Примо де Риверы[59]. Аргентинец, которому нечем было заняться, только и знал, что читал газеты, причем только те, что были на стороне нового президента Директории, чтобы потом кудахтать восхваления в его адрес за обедом и за ужином. Болезнь Ренаты его мало волновала, лучше сказать, не волновала совсем, поскольку женщина была из обслуги, а значит, пустым местом. А вот у доньи Инес были нехорошие предчувствия насчет кашля Ренаты, от которого она не ждала ничего хорошего.

Лимита была первая, кто поднял тревогу из-за тяжелой пневмонии Ренаты. Она чистила сардины для обеда, когда увидела, как Рената выплевывает мокроту в траву. В окно кухни она наблюдала, как женщина согнулась пополам, будто ей вкололи кинжал в спину, и упала на колени. Лимита бросилась из дома, чтобы ей помочь.

– Как мне плохо, Лимита! – пожаловалась Рената. – Как мне плохо!

– И давно ты так?

– Уже несколько дней.

– Да ты вся горишь, женщина! – воскликнула служанка, приложив ладонь к ее лбу. – Пойду, скажу сеньоре, чтобы она вызвала врача.

– Не надо, подожди, оно само пройдет.

Она принесла белье, чтобы постирать в ручье, но у нее не было на это сил.

– Оставь это и давай пойди приляг.

– Во сколько приходит сеньора?

– Сказала, что обедать будет дома.

– А Клара?

– Она остается на фабрике, – ответила служанка, помогая ей подняться.

– Дождусь, когда все придут. Не хочу беспокоить доктора без разрешения доньи Инес, – сказала Рената, и голос ее звучал необычно мягко, без хрипоты и жесткости.

Рената побрела домой, оставив белье у ручья. По дороге ее охватил такой озноб, словно внутри все заледенело. Озноб перешел в дрожь и спазмы, которые не прекратились, даже когда она рухнула на кровать и укрылась всеми одеялами, которые попались под руку.

– Как же мне плохо, святые небеса, – жаловалась она и непроизвольно расплакалась, словно смерть никогда не входила в ее планы.

Она закрыла глаза и увидела себя девочкой, девушкой, взрослой женщиной и старухой. Она увидела себя дочерью и матерью и свою мать, увядшую, как теперь она сама, под руку с отцом, на дороге, где она распрощалась с ними навсегда. Она уже была замужем за Доминго, которого никогда не любила; из прихода Иглесиафейта, что в округе Сан-Сатурнино в провинции Корунья, они отправились на повозке, которую тащил усталый вол, куда глаза глядят. Им необходимо было найти работу, чтобы не умереть с голоду.

Она необыкновенно ясно помнила тот день, когда они оказались на побережье в Пунта до Бико, и супруги Вальдес, тогда совсем молодые, наняли их в качестве охранников замка Святого Духа.

Помнила свою радость и отсутствие энтузиазма у Доминго.

Элегантность доньи Инес, которая немедленно решила помочь ей изучить основные правила жизни в замке.

И вежливость дона Густаво.

Первое впечатление, которое он на нее произвел, так и осталось нетронутым: он был хорошо воспитан и ничем не походил на героя обычных россказней о хозяевах. С годами это мнение о нем лишь укреплялось, и все кончилось тем, что Рената по уши в него влюбилась и совершила первородный грех.

Она полюбила.

– У меня тоже есть на это право… – говорила она, пребывая в смущении и растерянности. – Я ошиблась, боже мой… Как я ошиблась!

Первый раз она ошиблась, когда перепутала реальность с желаниями, которые не могли осуществиться, потому что она навсегда останется служанкой. Даже горничной, даже личной прислужницей сеньоры и то ей не бывать никогда.

И второй раз она ошиблась, когда в необъяснимом порыве поменяла новорожденных девочек.

«Зачем ты это сделала, Рената? – спрашивала она себя. – Сколько раз ты уже в этом раскаялась?»

Что было хуже всего, так это безысходное раскаяние. Рената всего лишь хотела, чтобы у ее родной дочери была хорошая жизнь, но она не учла последствий. В том числе и для себя самой, ведь она так страдала, когда сеньоры уехали на Кубу.

«Я только хотела лучшей жизни для своей доченьки… только это…» – бессильно повторяла она.

В эти сумбурные часы, предшествовавшие смерти, Рената не знала, поможет ли чему-нибудь ее раскаяние, но ей необходимо было избавиться от чувства вины, которое не отступало ни на день, начиная с 3 февраля 1900 года.

Она попыталась успокоиться.

Но тело не слушалось ее.

В неотступном бреду она подумала о Кларе. В ней не было любви к ней ни на йоту. Она ни разу не поцеловала ее, ни разу не взглянула на нее с нежностью. И от этого было больно. Больно от того, что она не могла ничего предложить ей, разве что жесткий тюфяк и куриный бульон в холодные вечера. Было невыносимо признавать, что, несмотря на все это, девочка всегда была хорошей дочерью, которая платила за ее ошибку и за ее подлость по отношению к ней.

Рената вдохнула спертый воздух.

– Я так и не смогла стать для нее матерью.

Она вытянулась на постели. Лицо покраснело, дыхание было прерывистое.

– Я не могу умереть с этим чувством вины, которое ношу вот здесь! – выкрикнула она, ударяя себя в грудь, покрытую холодным потом.

В безумном порыве, вызванном не то лихорадкой, не то неотступными воспоминаниями, Рената закуталась в одеяло с ног до головы и вышла из дома; она брела к замку, словно неприкаянная душа, ведомая дьяволом, чтобы бездумно – как тогда, больше двадцати лет назад, – но решительно освободиться от груза, который давил на плечи двадцать три года, обрушивая на нее бури и штормы.

Она отрыла дверь без предупреждения и громко, как могла, позвала Каталину.

– Каталина! Каталина, мне нужно с тобой поговорить!

– Рената, что ты здесь делаешь? – спросили служанки, удивленные ее видом и состоянием; она вся промокла от холодного пота и начавшегося дождя.

– Мне нужно поговорить с Каталиной, – настаивала Рената.

Каталина вышла из гостиной, где она ожидала донью Инес и своего будущего мужа.

– Что происходит, Рената?

– Мне нужно с тобой поговорить, – повторила она.

Каталина вышла из замка, поддерживая ее по руку, чтобы женщина не упала. Рената впервые привела ее к себе в дом и там стала говорить, беспорядочно и бессвязно, не подбирая и не обдумывая свои слова.

– Ты никогда не была здесь, правда?

– Никогда.

– Здесь плохо пахнет и холодно…

Морщинистые руки служанки дрожали, губы скривились в гримасе, открывавшей наполовину беззубый рот. Но что Каталина никогда не забудет, это как дрожали ее зрачки, когда она рассказывала о своем грехе, который ей необходимо было исторгнуть из своего тела, словно злокачественную опухоль.

– Здесь плохо пахнет и холодно, – повторила она, – но в этом доме я тебя родила.

Девушка отрицательно покачала головой, отступив на шаг.

– Что ты говоришь! Ты сошла с ума!

Она бросилась вон из комнаты, но Рената схватила ее за руку из последних сил.

– Каталина, я твоя мать, а твой отец – сеньор Густаво Вальдес, который взял меня прямо в этом в саду. Он просил меня сделать аборт, обещая дать землю в пользование, но я была храбрая и принесла тебя в этот мир, здесь, именно здесь! – выкрикнула она, указывая на земляной пол.

– Сумасшедшая! Пусти меня!

– Не отпущу, пока ты меня не выслушаешь.

– Оставь! – прохрипела Каталина, пытаясь высвободиться из рук матери.

– Слушай же! Вот этими самыми руками я поменяла местами тебя и твою сестру Клару на следующий день после рождения. Я совершила непростительную ошибку, но я хотела, чтобы у тебя была та жизнь, которой ты заслуживаешь, как жизнь дочери богатого сеньора. Я не могла допустить, чтобы ты жила в нищете этого дома. Я…

Рената вынуждена была набрать воздуха в легкие, чтобы продолжить.

– Меня вела любовь к тебе, – прошептала она. – Но удовлетворения я не получила. Мне не принесло счастья видеть, что ты живешь в достатке, учишься и собираешься выйти замуж за человека, который не взглянул бы на тебя, будь ты дочерью служанки.

Рената чувствовала острую боль в груди, ее легкие работали на пределе, но она продолжала бороться до конца. Хотя смерть уже призвала ее к себе, она не могла сойти в могилу с тяжелым чувством вины.

– Каталина, я допустила ошибку и теперь должна в ней признаться. Только сейчас я осознала, что натворила, какое совершила злодейство. Возраст, годы и болезнь, которая меня душит, вынуждают меня рассказать о том, что произошло, пока не стало слишком поздно.

– А Клара? – спросила Каталина, широко раскрыв глаза от страха.

– Жизнь была к ней справедлива. Она выбилась наверх, она не кто-нибудь, наоборот, уважаемая женщина, и Клару любит ее мать, настоящая, не я. Не я!

– Ты обязана была сказать ей об этом, – проговорила Каталина.

– Нет. Я обязана только тебе. Ты вправе знать, кто твоя мать.

– Ты снова ошибаешься. Ты безумная. Безумная!

Рената отпустила руку дочери, и та, сбитая с толку и напуганная, бросилась бежать по каменным плитам усадьбы Святого Духа, которые, если бы могли говорить, сами рассказали бы ей эту историю. Последние слезы, пролившиеся из глаз служанки, облегчили ее больное сердце, которое через несколько часов перестало биться.

Раскаты грома обрушились на усадьбу Святого Духа, когда донья Инес вернулась с фабрики в сопровождении аргентинца, который именно в этот день близко познакомился с семейным делом своей будущей супруги.

В замке их ждала Каталина. Она была бледная как смерть, с красными глазами.

– Что-то случилось, Каталина? – спросила сеньора, подойдя к ней, чтобы посмотреть, нет ли у нее температуры.

– Ничего.

– У тебя больной вид, любовь моя, – добавил Эктор Грасси.

– Я ждала вас, но с вашего позволения хочу удалиться. Мне что-то нехорошо.

– Но надо поужинать, – настаивала донья Инес.

– Я лучше полежу.

И она ушла к себе в комнату, где закрылась на ключ, чтобы не слышать, как пришел доктор и сообщил о смерти Ренаты, как священники прихода возносят молитвы и кто-то плачет – она предположила, что это должна быть Клара, – и как звонят церковные колокола. Она опустила шторы, чтобы не видеть, как из дома, где она родилась, вынесут деревянный ящик с телом матери.

Теперь, что бы ни случилось в этой усадьбе, к ней это уже не имеет отношения, и, оказавшись в одиночестве, она начала понимать, почему всегда чувствовала, что ее фамилия далеко отстоит от ее имени, словно ей не принадлежит.

И далеко отстоит от ее сути.

Очень далеко.

– Я хочу отсюда уехать! Уехать из этого ада!

Каталина сняла распятие, висевшее над изголовьем кровати, и, приложив его ко лбу, стала молить того, кто мог ее услышать и ниспослать озарение, чтобы она могла выбрать наилучшее решение.

Учитывая откровения матери, ценность намерения заключить брак в Аргентине резко возросла, и следовало подтолкнуть к этому Эктора в те часы, когда они расточали друг другу ласки и нежности на пляже или в лесу, где прогуливались по вечерам. Жених не говорил ни да ни нет, он вообще избегал обсуждения предсвадебных вопросов, тем не менее человек он был предусмотрительный и, поскольку время шло, он стал объезжать церкви, от маленькой часовни замка до собора Святой Марии в Виго.

Вообще-то их ни к чему было осматривать: Каталина уже приняла решение.

Три дня она просидела взаперти, спрашивая себя: «Так кто же я есть? Бог мой». На четвертый день она вышла из комнаты еще бледнее, чем когда в нее входила, однако непреклонная, как никогда.

– Эктор, бери ближайшие билеты в Аргентину. Если это будет завтра, тем лучше. Ты любишь меня, и я хочу отдать тебе мою любовь. Забудь, о чем мы тут говорили. Мы не будем здесь жениться. Мы уезжаем! Как можно скорее.

Она так срочно собралась в Аргентину, поскольку решила, что здесь никого не должно интересовать, где она выйдет замуж. Она была сиротой при умершей матери и живом отце. Ее семьей будет та, которую она построит с Эктором.

– А твоя мать? – спросил он, удивившись ее неожиданному порыву.

– Моей матери придется это принять.

Она произнесла слово мать и почувствовала тошноту, как будто у нее внутри разлилась желчь и закопошилась целая армия червяков.

Только она знала, кто направляет ее шаги.

Только она и больше никто не унаследовал тайну Ренаты.

И только она со временем решит, как поступить с этой тайной.