Более недели Клара не выходила из своей каморки, где по ночам спала, а днем погружалась в любовный дневник, который перечитывала много раз, не обращая внимания на голод и жажду. Все эти дни она почти не видела дневного света, но она услышала донью Инес, которая осторожно подошла к дому Ренаты. Сеньора сомневалась, знает ли служанка о том, что произошло, так что решила не стучать в дверь. Она обогнула дом и подошла к маленькому оконцу, в которое тихо постучала, стараясь не поднимать лишнего шума.

– Ты должна поговорить с матерью. Она беспокоится, – сказала она.

– Нет.

– Хочешь, я с ней поговорю?

– Нет.

– Почему?

– Потому что она ничего не знает о любви…

Донья Инес решила уладить ситуацию по собственному усмотрению, поскольку весть о несчастье дошла до «Светоча» и с каждым днем работницы все чаще спрашивали о Кларе. Рано или поздно Рената обо всем узнает, и хотя она, может, ничего не знает о любви, она имеет право знать, что произошло с ее дочерью.

С тех пор как случилось то, что случилось, и Клара заперлась у себя в комнате, донья Инес, перед тем как идти на фабрику, обходила приход, городскую управу и порт, чтобы расспросить матросов: те всегда были в курсе всех событий на море.

Она возвращалась с пустыми руками и без каких-либо вестей для Клары.

– У дона Кастора есть новости? – спрашивала девушка.

– Нет, – отвечала донья Инес.

– А у алькальда?

– Тоже нет.

– А у дона Фермина?

– Ничего.

– А вы что-нибудь узнали от его хозяек Понтеведра?

– Они сказали, что сообщат, но пока ничего не сообщали.

– Это значит…

– Это значит ничего, дочка…

Клара не хотела жить без Сельсо и ничего не зная о Сельсо, вернее, зная, что она больше никогда не увидит его, что судьба не предоставит случай снова встретиться с ним на разгрузочном моле «Светоча». Такова жизнь, написала она в любовном дневнике и еще, что она не заслуживает вдовьей доли.

Каждый день она просила сеньору о милости, дать ей почитать газету «Маяк Виго».

– Там всегда могут напечатать что-то, чего я не знаю.

Она прочитывала газету от первой страницы до последней. Свидетельские показания тех дней могли перевернуть душу каждого. Они могли так потрясти, что донья Инес сомневалась, нужно ли это читать Кларе, но та была упрямая, как и она сама.

Потом Клара обсуждала новости с теми, кто к ней приходил, с Лимитой, Марией Эленой, с сеньорой. Неважно с кем, лишь бы тот, кто поддерживал в ней тонкую нить надежды, помогал ее не потерять.

– Капитана спасли в открытом море, – сказала она однажды служанкам, выглянув из окна. – И кто мне скажет, почему они не могли точно так же спасти Сельсо?

– Мы бы знали, – сказала одна из служанок.

– Ну так мы и узнаем, вот увидишь! – пригвоздила ее Клара.

Она все время строила догадки.

– Представьте, что случилось с Каролиной Саманильо, я в газете читала: ее личность установили по письмам, которые были у нее за корсетом. На конвертах был штамп адвокатской конторы Бенито Диаса Каносы, которая находится в Мадриде. Что ты на это скажешь, Лимита?

– Так она жива или нет? – спросила служанка.

– Там не сказано.

«Вряд ли жива, если не смогла произнести свое имя», – подумала Лимита, но промолчала.

Служанки судачили между собой о том, что Клара просто бредит, несет бессмыслицу и что долгие часы одиночества могут привести к потере разума. Они не говорили этого донье Инес, поскольку ей и так приходилось непросто из-за отсутствия Клары на фабрике. За эти несколько недель донья Инес поняла, какой та была полезной и старательной. От нее ничего не ускользало, и работницы подчинялись ей так же, как самой донье Инес. Они уважали Клару. Фабрика в ней нуждалась. Она работала вдумчиво и инициативно, перемещая работниц с одного места на другое. «Сегодня ты работаешь здесь, а завтра перейдешь туда, посмотрим, где нам будет больше пользы». Она употребляла множественное число, вместо того чтобы сказать «я», показывая таким образом, что она не отделяла себя от остальных и что ее требования касались всех, включая и ее саму.

Леопольдо, до которого доходили пересуды служанок, воспользовался отсутствием матери, чтобы навестить Клару. Он бросал в окно маленькие камешки, чтобы она услышала, и когда она показалась в окне, он передал ей несколько унций шоколада, сладкие меренги и медовую карамель. Юноша слушал фантазии Клары, а потом пересказывал их донье Инес как собственные сочинения.

Они говорили обо всем, а когда больше говорить было не о чем, Клара рассказывала ему про фабрику и про консервы из сардин. Из ракушек, моллюсков и мидий.

– Мальчишки твоего возраста уже работают, – сказала она ему, вздохнув. – Я по ним скучаю…

Клара называла Леопольдо уменьшительным именем Поло. Так было покороче и не звучало, как обращение к старшему сеньору, но он так складно говорил, употреблял такие слова, что казался Кларе старше и взрослее, не подростком. У него были светло-каштановые волосы, и он был одного роста с Хайме. Он походил на дона Густаво манерой неотрывно смотреть прямо в глаза, однако оба об этом не знали. Поло был терпеливым и умел слушать. В свои четырнадцать лет он говорил, что хочет стать писателем, писать книги или газетные статьи. Ему все равно. Неважно что, лишь бы писать. Клара сказала ему, что она уже начала это делать.

– Я пишу любовный дневник. Когда станешь постарше, я тебе дам его почитать. А сейчас иди, у меня слезы подступают.

Однажды, когда он уходил, шорох сухих листьев привлек внимание Ренаты.

Дело близилось к ночи.

– Кто там ходит?

– Это я, Леопольдо. Я приходил навестить Клару.

– И зачем ты приходишь ее навещать? – грозно спросила Рената.

Клара услышала их голоса, вышла из своей каморки и увидела в дверях мать в состоянии крайнего раздражения.

– Потому что он мой друг! – крикнула она сердито.

Рената вошла, громко хлопнув дверью, повернулась к девушке и пустилась в нескончаемый монолог из оскорблений в адрес дочери, каких ни одна дочь не должна слышать от своей матери. Она изливала на нее всю свою злобу и во всем винила Клару: в проклятой судьбе, в смерти мужа, которого никогда не любила, и в равнодушии со стороны сеньоры Вальдес.

Ткнув в дочь указательным пальцем, она произнесла угрожающим тоном:

– А теперь ты неделями хнычешь из-за одного парня. Мне все рассказали. Нечего было сходиться с кем попало!

Клара замерла на месте, словно ее парализовало. Только вцепилась в платок, покрывавший плечи и попросила продолжать.

– Я хочу знать, что тебе известно.

– То, что известно всем. Что моряк, с которым ты спелась, утонул. Или думаешь, я не знаю, куда ты убегала каждый вечер?

– Он не утонул.

– Нет, утонул.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что живые сидят по своим домам.

Клара отвернулась и закрыла лицо руками. Чтобы сдержать слезы, она кусала пальцы, лишь бы эта женщина не видела, как ей больно; а Рената тут же вспомнила, как она сама чувствовала то же самое из-за Густаво. Ей захотелось обнять девушку, но руки словно заледенели, и она не сдвинулась с места.

Леопольдо, стоя по ту сторону каменной стены, слышал весь их разговор. Он расплакался от жалости к Кларе и побежал к замку, где и спрятался до возвращения матери с фабрики.

11 января около шести часов вечера Фермин вызвал сеньору Вальдес, занятую в этот момент заказом на консервные банки для «Светоча».

– Это срочно, донья Инес. Вот, только что пришло. – Он протянул небольшой листок бумаги с коротким текстом, не содержащим в себе ничего похожего на сострадание.

Никаких «скорбим вместе с вами» или «примите наши соболезнования». Сеньора Вальдес читала написанное с потемневшим лицом.

Вчера утром было обнаружено безжизненное тело Сельсо Домингеса Лоусарана, жертвы крушения корабля «Санта-Исабель». Согласно предписанию местных властей, труп предполагается передать родственникам.

Письмо было подписано Трансатлантической компанией, выполнявшей свое обязательство информировать фабрику.

Сеньора не могла произнести ни слова. Она представила себя на месте Клары и решила немедленно вернуться домой. Фермин предложил сопроводить ее в усадьбу, но она отказалась.

– Я сама.

Фермин не настаивал, но попросил разрешения поставить в известность работниц.

– Они беспрестанно меня спрашивают, – сказал он.

Донья Инес разрешила, но просила подождать с этим час-другой, «чтобы не получилось так, что какая-нибудь из них появится в замке выразить Кларе соболезнования», – добавила она.

– Что вы скажете ей, сеньора? – спросил Фермин.

– То, что здесь написано.

В саду вокруг замка стемнело под покровом ночи, которая зимой начиналась рано и поглощала свет в Пунта до Бико.

Донья Инес подошла к дому Ренаты и постучала в дверь. Ощущался сильный запах мертвой дичи.

– Я варю курицу, сеньора, – извинилась служанка, открыв дверь.

– Ты свернула ей шею прямо в доме?

– Я еще не опустила ее в воду, – ответила та, игнорируя вопрос сеньоры.

Донья Инес решила оставить эту тему, отступила от двери на несколько шагов и попросила позвать Клару.

– Она плачет, – сказала Рената.

– Мне нужно с ней поговорить.

– Она сделала что-то плохое?

– Да нет же, нет.

– Клара! – крикнула Рената. – Выйди, к тебе пришла сеньора.

Донья Инес увела из дома Клару в длинной рубашке, некогда белоснежной, и в рабочем пальто, привела ее в замок, прошла с ней в библиотеку, где всегда велись самые важные разговоры, и попросила Лимиту, которая уже все знала, принести две чашки липового чаю; Леопольдо и Мария Элена тоже были в курсе дела. Все разошлись по своим комнатам, чтобы не мешать донье Инес сосредоточиться на своей речи.

На самом деле много говорить она не стала. Донья Инес подумала, лучше пусть Клара сама прочитает письмо, чем будет задавать вопросы, на которые у нее нет ответа, так что она достала из кармана юбки листок бумаги и дрожащей рукой протянула его Кларе.

– Сядь, – сказала она ей.

Клара села на стул и стала читать вслух.

– «Вчера утром была обнаружено безжизненное тело Сельсо…»

Клара разрыдалась. И не только от горя. Но еще и от гнева из-за несправедливости судьбы: эта смерть была такой ранней и такой безвременной. И от бессилия, потому что с первой секунды поняла, что теперь уж точно все кончено.

Незачем больше ждать новостей.

– Моя мать была права. Живые сидят по своим домам.

Надежда улетучилась, словно дуновение ветра, и осталась только суровая реальность, ясная в своей жестокости.

– И что мне теперь делать? – спросила она с невозмутимым спокойствием, удивившим сеньору Вальдес.

– Любить его в своей памяти.

Очень скоро Клара поняла, что любить его в своей памяти значит не забывать.

– Я всегда буду его любить, – сказала она, представляя его живым на линялом от селитры баркасе. Запах смолы, который чудился ей во время бессонных ночей, наполнил библиотеку, а голубые глаза приобрели оттенок морской воды по утрам, когда влюбленные прощались, обещая друг другу быть вместе до конца жизни.

С того дня Клара целиком сосредоточилась на работе, чтении газет и на своем любовном дневнике.

Все соседи в Пунта до Бико принесли ей свои соболезнования, ведь она и вправду была вдовой моряка, и дон Кастор отслужил заупокойную мессу в память о Сельсо.

– Он был жителем нашего прихода, сеньора Вальдес, пусть даже недолгое время. Дольше не успел – сказал он донье Инес, и она согласилась, пусть будет месса.

Самым тяжелым для Клары было то, что она не знала, где похоронен Сельсо, и у нее не было никаких контактов с его семьей, однако сеньора Вальдес обещала ей как-нибудь поехать в Томиньо и поискать его могилу. Кларе идея понравилась, она хваталась за любое утешение, каким бы малым оно ни было, лишь бы время без Сельсо было не таким мучительным, а жизнь не такой невыносимой.

Она постриглась под мальчика ножницами для рыбы, без челки и прядей на висках. Она ходила на фабрику обходными путями, как в те времена, когда она избегала появляться в порту, чтобы не встретиться с Сельсо. Она искала встречи с ним только в своей памяти.

Работницы говорили ей: «Не думай о Сельсо. Чем больше ты о нем думаешь, тем хуже», но она не хотела его забывать, потому что те, кого забыли, как не раз говорила ей донья Инес, действительно умерли навсегда.

Так прошло два года.

Кроме деятельности на «Светоче» донье Инес приносило удовлетворение то, что оба ее ребенка учатся и живут в Сантьяго-де-Компостела, не устраивая проблем для матери. Хайме и Каталина каждое лето приезжали в замок. Но в 1923 году произошло нечто неожиданное.

У доньи Инес все было приготовлено к приезду детей. Комнаты проветрены, безупречные простыни застелены и стол накрыт для праздничного обеда. Было еще утро, когда калитка усадьбы Святого Духа открылась, и сеньора Вальдес увидела свою дочь под руку с незнакомцем.

– Я выхожу за него замуж, мама, – только и сказала она, увидев мать. Донью Инес охватила дрожь и на нее напала икота, когда она услышала новость об этой не известной до того момента любви и о твердом решении выйти замуж за этого мужчину, в котором она тотчас признала аргентинца по его заметному типичному акценту. Оказалось, он торопится уехать в свою страну, которую покинул, чтобы учиться в Испании, и куда рассчитывал как можно скорее вернуться, чтобы продолжить семейное дело. Они разводили ангусских коров[56] – породу, которую, судя по его словам, привез в страну его покойный дед.

– Вы знаете эту разновидность, не так ли, сеньора? Даже у королевы Виктории были такие коровы в ее поместьях.

– Мы производим рыбные консервы, не такие, как «Педигри»[57], но мы кормим королевские семьи по всей Европе, – пробормотала донья Инес, пытаясь скрыть растущее недовольство.

– Я все знаю, донья Инес. Я знаю, вы мужественная женщина и, как говорят испанцы, вы всем нахлобучили шапку на нос и продвинули далеко вперед дело своего мужа. Мне рассказала об этом Ката, – сказал он, употребив уменьшительное имя, чтобы продемонстрировать таким образом доверительную близость между ними.

Сеньора Вальдес продолжала молчать.

– Вам нечего мне сказать? А ведь я – лиценциат[58], сеньора Вальдес. Любая мать не желала бы более удачного брака для своей дочери.

– Святые небеса моего сердца! И как так получилось?

– Получилось что?

– Что вы собираетесь жениться на моей дочери… не попросив прежде ее руки, – отчеканила сеньора Вальдес.

Аргентинец, Эктор Грасси Фернандес, как его звали, казалось, не принял во внимание такую незначительную деталь и стал рассказывать донье Инес, как они познакомились, как влюбились друг в друга и как он, на свой страх и риск, организовал эту свадьбу, которая должна состояться через два месяца.

– Мы поженимся в октябре, в Аргентине, сеньора.

– Посмотрим, – сказала донья Инес.

То, что девушка достигла брачного возраста, было неоспоримо, но, если донья Инес и размышляла когда-нибудь на эту тему, ей и в голову не могло прийти, что свадьба будет отпразднована не в замке, не в Галисии и даже не в Испании.

– Что ты хочешь сказать, мама?

– Я предпочитаю, чтобы свадьба прошла в нашем доме, – ответила она.

– Сеньора Вальдес, – перебил Эктор, – согласитесь со мной и разрешите пригласить вас в Аргентину. Это страна…

– Не продолжайте, прошу вас.

– … это чудесная страна, – закончил жених.

Новость тут же сделалась общественным достоянием. Из замка она прилетела на фабрику, а из «Светоча» разлетелась повсюду и достигла церкви, городской управы, таверны, кабинета врача и аптеки Ремедьос, откуда невесте прислали с курьером тоник Орьенте для укрепления волос – подарок перед свадьбой.

Вечером донья Инес потребовала отчета у Хайме; в библиотеке она велела ему сесть и спросила, почему он ничего ей не рассказывал. Сын ответил, что он и сам ничего не знал, его ввели в курс дела уже по пути в Пунта до Бико, что он несколько раз видел их вместе, но влюбленными они не выглядели.

– Ничего плохого о нем не говорят, мама. Не думаю, что он создаст нам проблемы.

– Но твоя сестра собирается выйти замуж в Аргентине. Ты что, не понимаешь?

– И как ты себе представляешь, мы можем помешать этой свадьбе?

– Как бы то ни было, но я именно это и сделаю.

Хайме знал, что донья Инес ничего такого не сделает, поскольку она всегда заботилась о счастье своих детей. Несмотря на головную боль, которую вызывали у нее выкрутасы Каталины или ее приступы ярости в наихудшие моменты раннего взросления.