Почтальон Закариас прибыл к замку Святого Духа, качаясь от усталости, верхом на выносливой лошади, с боков которой свисали мешки с письмами: он развозил их раз в неделю, обычно по вторникам.

Железная калитка была на замке. Навстречу ему выбежали собаки, оскалив зубы и роняя слюну.

– На помощь! Спасите! – крикнул он, но убедился, что поблизости никого нет.

Почтальон был напуган, и дело было в том, что на дороге за домом он наткнулся на мертвеца. Первой, кто обнаружил приход Закариаса, была донья Инес, которая каждый вторник в этот ранний час ожидала прибытия корреспонденции на террасе Сиес. Увидев его в отчаянии, она, не теряя времени, быстро спустилась по лестнице в надежде получить какие-нибудь новости с Кубы.

Когда донья Инес, запыхавшись, подбежала к Закариасу, она убедилась, что он действительно сильно напуган.

– Да что же такое случилось, Закариас?

– Мертвец, сеньора! За стеной замка лежит мертвец, и, по-моему, это кто-то из вашего дома.

– Боже мой, что ты такое говоришь? Ты с ума сошел?

– Нет, сеньора. Пойдемте со мной!

Донья Инес открыла калитку, вставив в скважину огромный ключ, который всегда прятали в углублении между камнями. Собаки подбежали к лошади и стали ее обнюхивать, но она отогнала их сильным ударом хвоста. Сеньора и почтальон бегом преодолели метров двести вдоль стены из необтесанного камня, которая огораживала территорию замка, и вышли на дорогу, где и в самом деле среди опавших листьев каштана обнаружилось мертвое тело. Человек лежал лицом вниз, уткнувшись в заросли крапивы. Она узнала его, даже не видя лица.

– Это Доминго.

– Я же говорю, сеньора. Я так и думал, этот мертвец из вашего дома.

– Мы пока не знаем, мертвец он или нет! – резко сказала донья Инес.

Она наклонилась, дотронулась до него и убедилась, что он еще теплый.

– Ох, Доминго, Доминго, вот что значат вредные привычки, – с сожалением сказала она и перекрестилась.

На всякий случай.

– Иди в приемную доктора Кубедо и предупреди его. Бегом! Нельзя терять ни минуты!

Почтальон вернулся к калитке замка, вскочил на лошадь и поскакал галопом, подняв чудовищную тучу пыли; он прилетел к доктору Кубедо, но нашел там только его помощника Селестино, занятого рассматриванием в микроскоп каких-то червячков. Тот оторвал глаза от линз, в страхе выслушал рассказ и испугался еще больше, когда понял, что придется ехать на место происшествия.

– Я никогда не видел труп.

– Ну вот время и настало, – ответил почтальон.

В это время донья Инес, преодолевая тошноту, перевернула тело и убедилась, что Доминго не дышит. Тогда она заключила, что, поскольку для него уже ничего нельзя сделать, самое лучшее – предупредить Ренату и Клару. Она собралась с духом и дробно постучала в дверь их дома кончиками пальцев.

И стала ждать.

Она сожалела, что именно ей выпало принести эту новость.

– Доминго умер, – выпалила она, когда обе женщины показались в дверях.

Это было в первый раз, когда донья Инес сообщала о смерти. И второй раз смерть произошла в замке, после бедняжки Исабелы.

Обе женщины стояли, широко открыв глаза и стиснув зубы, но ни одна не раскрыла рта.

Они втроем вышли с территории замка, гуськом – Рената, Клара и донья Инес. Дойдя до того места, где лежало тело, Клара наконец расплакалась. Непонятно было, она плачет от скорби или от того, что лицо Доминго опутано паутиной и покрыто волдырями. Глаза бесцветные. Пахло от него, как всегда: анисовой водкой, вином, табаком.

– Умер, – сказала девушка.

– Его уже давно ищут, – сказала Рената, дотрагиваясь до него носком башмака.

Скоро пришли почтальон и помощник доктора Кубедо, и так же скоро весть разнеслась по соседям и дошла до дона Кастора; тот еще не совсем отошел от дел, подтвердил, что это прихожанин его прихода, и скоро колокол зазвонил по покойнику.

Доминго похоронили на кладбище в Пунта до Бико, вырыв могилу среди травы, ни далеко, ни близко от пантеона семьи Вальдес, ровно посередине ряда захоронений. Всем занималась донья Инес. Она даже поместила в газете некролог, навсегда увековечив имя Клары, его дочери, которая ею не была, и заказала службу за упокой души охранника замка Святого Духа, отсутствия которого, честно говоря, никто и не заметил.

Только однажды Клара заговорила о Доминго, когда рассказывала Сельсо о своем сожалении. И тут же сменила тему, ясно показав, что не хочет возвращаться к пережитому, потому что «мне горько от того, о чем я не хочу вспоминать», так она сказала.

– Меня интересует только, когда ты уезжаешь, в какой день и в какой час, – добавила Клара. – Сколько дней у нас осталось побыть вместе… И особенно, когда я снова тебя увижу.

Они грелись у костра, который разожгли на берегу из нескольких поленьев и кучи листьев, и Сельсо рассказал, что «Санта-Исабель» должна вот-вот начать рейс из порта Кадиса по направлению на Пасахес. На обратном пути у него стоянка в Корунье. Предполагаемая дата собрания экипажа – первое января нового, 1921 года.

– Но я хочу приехать на день раньше, тридцать первого декабря, и до этого…

– До этого что?

– Хочу повидать родителей.

Сельсо происходил из Томиньо, городка на берегу реки вблизи от португальской границы. Там жили его родители, три сестры, две пары дедушек и бабушек и незамужняя тетка. Он редко говорил о семье, но, когда это случалось, в его словах всегда чувствовалась ностальгия. Он был младшим из четверых детей, избалованным, любимчиком, и он ушел из дома, потому что хотел только одного – плавать по морям.

– Мама очень переживала, и сейчас ей будет приятно, что меня взяли на такой корабль, как «Санта-Исабель».

Клара приняла это как неизбежное; такое же непоправимое, как смерть Доминго, но более мучительное.

Чтобы развеять горечь, омрачившую голубизну ее глаз, Сельсо стал говорить о свадьбе и о том, что он заработает больше денег, чем за весь сезон сардин. Он говорил с таким воодушевлением, но Клара не хотела поддаваться иллюзиям, ее воображение и ее желания, с каждым днем все более сильные, были связаны с тем, чтобы уйти от Ренаты, которую смерть Доминго не сделала более терпимой, а наоборот, ожесточила еще больше. Хотя для всех это было освобождением. Мать и дочь не говорили ни о нем, ни о том, что делать с вещами, оставшимися после него. Клара не видела в доме ни его потертых брюк, ни пары тонких свитеров, ни ботинок. Она предположила, что Рената, должно быть, все это сожгла или отдала старьевщику в Пунта до Бико без оглядки и, значит, ни с кем не советуясь.

Каждая похоронила его по-своему.

Клара сделала это, когда могильщик установил гроб в нише. В тот момент гнев по отношению к этому сеньору, которого она двадцать лет считала отцом, улетучился; она не видела от него ни одного проявления нежности, которое могло бы как-то загладить бессонные ночи и бесконечные пьянки. Понятное дело, Рената тоже вносила в их жизнь свою долю: драки, стычки, крики на рассвете, запах анисовой водки, когда она, довольная, возвращалась из кабака. Эта женщина никогда не знала, что значит любить, и потому Клара оправдывала ее все эти годы, пока в конце концов не получила пощечину.

Сейчас, в объятиях Сельсо, она с нежностью подумала о возможности выйти замуж.

Хотя такое случалось с ней лишь временами.

Она предалась мечтам, которых не знала, когда была девочкой, потому что не верила в счастье и даже представить себе не могла, что бедняки тоже имеют на него право.

В тот вечер и в последующие вечера Сельсо и Клара превратили свои встречи в прощальный ритуал. Влюбленные знали, что с каждым днем у них остается на день меньше и время остановить невозможно. Оно уходило, как песок сквозь пальцы. Они целовались и ласкали друг друга или проигрывали будущее, строя воздушные замки и мечтая, что когда-нибудь будут вдвоем бороздить это море, которое сейчас смотрело на них. Они призывали на помощь луну и обнимались с деревьями, чтобы судьба приняла их сторону. И неважно было, что они мокрые от дождя, что замерзли от холодного соленого ветра, который обвевал их тела. Страсть чудесным образом согревала кровь, и сердце Клары стучало под одеждой, которую Сельсо не осмеливался с нее снять.

Хотя Клара никогда этого не говорила из страха, что их хрупкая любовь испарится навсегда, она прощалась с Сельсо, как со своим мужем. Она насмотрелась на жен матросов, которые никогда не знали, вернутся ли их мужья из долгого рейса в Америку. В Пунта до Бико было полно вдов, чьи мужья умерли или были живы, но однажды отчалили от мола, и теперь женам казалось, они узнавали их издалека, то у подножия холма, то напротив консервного завода. Те женщины, что не могли похоронить мужей, в конце концов сходили с ума от горя. Или от тоски.

Клара думала обо всем этом и сожалела, что потеряла столько времени, пытаясь забыть Сельсо. С другой стороны, думала она, возможно, они бы уже сыграли скромную свадьбу, которую она представляла себе в часовне Святого Духа, украшенной белыми гортензиями, и в присутствии уменьшенного состава обитателей замка. Она видела себя в подвенечном платье, по случаю сшитом Лимитой, – та научится шить именно для этого дня – и с букетом свежих цветов. Донья Инес в этих видениях представала такой нарядной, будто выдавала замуж собственную дочь, а не дочь служанки.

Клара и Сельсо говорили о стольких вещах, что каждую ночь ей необходимо было все осмыслить, чтобы ничего не забыть. Она все записывала, а на следующий день перечитывала. Она не потеряла ни слова из этих тайных записок, превратившихся в любовный дневник, который она хранила всю жизнь вместе с письмом Г. В. и другими попавшими в руки бумагами из тех, что также следовало беречь.

Она писала быстро, поскольку приближался рассвет и надо было идти на фабрику. Она была так требовательна к себе, что никогда бы не простила, если бы позволила себе проспать. Донья Инес регулярно спрашивала ее о Сельсо, и хотя она рассказывала едва ли половину, о решении молодого человека она сказала сразу.

– Донья Инес, он уходит в море.

– Куда? Ему что, недостаточно тех судов, на которых он плавает?

– Нет. Ему – нет. Он нанялся на «Санта-Исабель», на трансатлантический лайнер.

– Какая глупость! – воскликнула донья Инес.

– Его мечта – навигация. Не ловля рыбы.

– Я сама с ним поговорю.

– Но вы даже не знакомы! Оставьте все, как есть, прошу вас! – взмолилась Клара.

Донья Инес рассердилась. Если он не собирается исполнить свой долг перед Кларой, она сама возьмет его за шиворот и убедит остаться в Пунта до Бико.

– И когда он возвращается?

– Один Бог знает. Но когда он вернется, мы поженимся.

– Он так сказал?

– Да, сеньора. И я ему верю, Сельсо не лжет.

– Он сделал тебе предложение? – настаивала донья Инес.

– Да, сеньора.

Ни Клара, ни сеньора Вальдес не скрывали свои эмоции. Донья Инес крепко обняла ее и сказала, что устроит самую прекрасную свадьбу в мире, эта свадьба будет первой в замке Святого Духа, и они обязательно поедут в Виго выбирать подвенечное платье.

– Я больше не буду ничего себе придумывать. Ты права. Рано или поздно о долгах и жертвах становится известно всем.

– Это так, сеньора. Я не могу просить его, чтобы он остался. Это его решение. Я должна поддержать его, хотя в груди у меня все сжимается, – сказала она, приложив руку к сердцу.

Так обстояли дела, пока не настал день отъезда Сельсо, сначала в Томиньо, а потом в Ла Корунью, где он наконец поднимется на борт «Санта-Исабель». Донья Инес была заблаговременно предупреждена: не стоит беспокоиться, когда она не увидит Клару на «Светоче» ранним утром.

Клара всю ночь не спала, записывая в любовный дневник все, что проносилось в ее измученном бессонницей сознании. Она хотела, чтобы бумага навсегда сохранила ее личный секрет, которым она ни с кем не хотела делиться. И вдруг она обнаружила, что готова дать ответ на вопрос Сельсо, который он задал ей в первый день знакомства.

«После любви, – написала она, – остаются слова».

И, однако…

Очевидно, слов было достаточно, поскольку больше писать было нечего.

Они встретились на рассвете на перекрестке дорог между замком Святого Духа и фабрикой «Светоч», где был каменный фонтан, из которого скот пил воду, натекавшую из речки. Так решил Сельсо, и Клара не стала возражать, потому что хотела, чтобы он уехал в хорошем настроении и с желанием вернуться.

Они почти не говорили.

Все, что они хотели сказать друг другу, уже было сказано. Если что-то еще добавить, боль в груди будет только сильнее, Клара снова чувствовала ее, как нечто неизбежное, и незачем консультироваться с врачами, она знала, что ее болезнь неизлечима.

– Я пошел, – сказал Сельсо.

Клара решила не плакать, поскольку не хотела, чтобы он запомнил ее в слезах, так что он зашагал по дороге с вещмешком за плечами, в который она положила пару консервных банок, чтобы ему было, чем перекусить.

У него с собой не было ничего, что могло бы напоминать о ней. Только его память. У Клары же, напротив, был любовный дневник, который она вела ежедневно, высказывая всю свою боль.

У поворота, прежде чем скрыться из виду, он обернулся и крикнул:

– Помни, я вернусь и буду заниматься с тобой любовью, когда ты станешь моей женой.

Клара улыбнулась.

Поднялся северо-восточный ветер, принесенный солнцем и темными глубинами моря.