Прошло несколько недель без Сельсо. Клара не переставала думать о нем каждый день, но плакать ей было некогда, поскольку, снова приступив к работе, люди трудились на лесопилке в сумасшедшем ритме. Эпидемия, в память о которой отслужили мессу, принесла огромные убытки. Их так никогда и не удалось покрыть.

Управляющий был готов набрать новых рабочих на замену тем, кого не стало, однако сеньора Вальдес решительно отказалась без всяких объяснений, поскольку на самом деле ей нечем было им платить. На счетах фабрики почти ничего не было, и активную торговлю ей было не восстановить. Древесина перестала интересовать ее как приоритетный товар, она думала только о консервировании. Но донья Инес не говорила об этом ни Фермину, ни кому бы то ни было еще.

В сумбуре планов и проектов, которые она не знала, как довести до конца, у доньи Инес хватило духу организовать помпезный ужин, на который собрались самые богатые люди Пунта до Бико, чтобы отведать даров моря и земли. Это был первый такой праздник после тягот эпидемии и войны. Она сама позаботилась о том, чтобы приглашение было доставлено прямо в руки каждому гостю. Охватили всех. И все были рады возобновить прежние порядки.

В указанный весенний день 1919 года в замке с утра царило оживление забытых времен, когда подобные праздники были обычным делом. Донья Инес поблагодарила небеса за солнце, ласкавшее крыши и сады. Она достала лучшие скатерти, посуду из тонкого фарфора, хрусталь, серебряные канделябры. Это входило в обязанности Исабелы, но поскольку Исабелы уже не было, она взяла их на себя и только указывала Марии Элене и Лимите не забыть ни одной детали, когда они будут накрывать столы, украшать их живыми цветами, раскладывать приборы, расставлять рюмки, бокалы, бутылки с вином и кувшины с водой. Ближе к вечеру Рената и Доминго доставили морепродукты из бакалейной лавки – устриц, омаров, моллюсков, раков, которых варили в огромных котлах с солью и лавровым листом.

Когда появились гости, все было готово. Некоторые пришли пешком, другие приехали в автомобилях последнего поколения, вызвавших интерес Хайме и Леопольдо. Оба были одеты в лучшие костюмы и вместе с доньей Инес встречали гостей у главного входа в замок.

– А Каталина? – спросила сеньора.

Ей никто не ответил, и в шуме приветствий и разговоров, когда ей надлежало оказывать внимание то одним, то другим приглашенным, она забыла о дочери.

Жены владельцев консервных предприятий, в раздражении скрывавшие свои расплывшиеся объемы, завышали талию бальных туалетов и украшали туфли различными деталями, которые виднелись из-под кромки платья. Эти люди были основой Пунта до Бико. Не потому, что городок чем-то выделялся среди других уголков провинции, но потому, что со временем он превратился в уважаемое буржуазией место, где ее представители проводили летнее время на пляжах.

Донья Инес была так занята своими обязанностями, что не замечала перешептываний жен сеньоров: как такое возможно, самой держать фабрику на плаву, не имея в прошлом никакого опыта в торговле. Больше всего этим возмущались Аделина и Исабель, достигшие возраста, когда мучает подагра.

Аделина верила в королеву Марию Кристину только потому, что ее отец основал Испанский банк в Гаване, который потом стал называться Испано-колониальным банком острова Куба, и еще потому, что она была супругой Барбы Пелаеса, одного из главных предпринимателей региона. Последнее слово всегда было за Исабель, с кем бы она ни говорила: с женой пекаря, с рыбаком или молочником из Монтеферро. Со всеми, кроме мужа.

Обе занялись Марией Тересой, которая пришла последней; она была женой дона Агустина, единственного ребенка мужского пола в семье Сардина. Она была совсем молода и еще не научилась осуждать других.

В тот вечер у сеньор было, что рассказать друг другу. Они столько времени просидели дома, не имея возможности обменяться мнениями. Они неприветливо посматривали на донью Инес, поскольку сами не участвовали в делах мужей и тем более не вели разговоров о торговле.

– Замечаете, как Инес старается быть безупречной? Однако я уверена, ей не хватает дона Густаво, – сказала Аделина.

– Лучше бы завела себе любовника и плакалась бы ему в жилетку, – ответила Исабель.

– Кстати! Она больше не дает вам читать книги? – спросила Аделина.

Мария Тереса заинтересовалась вопросом о книгах.

– Инес говорила с вами о книгах?

– До отъезда на Кубу – да, но после возращения все прекратилось! – ответила Аделина, и сеньоры вышли в сад, где служанки накрывали столы с аперитивом.

И действительно, донья Инес больше никогда не собирала сеньор Пунта до Бико, чтобы обсудить последнюю литературную новинку. Ей не хватало времени да и желания, после того как она поняла, что у этих женщин мало склонности к знаниям. Они исходили завистью, и чем больше у них всего было, тем больше они хотели иметь.

– Инес всегда отличалась манией величия из-за того, что была в Америке, – продолжала Аделина. – Она внушала нам, что все мы круглые дуры, а она умна и образована лучше всех…. И посмотрите, осталась одна с тремя детьми…

– А мне она кажется приятной женщиной, – вставила Мария Тереса.

– Моментами… – ответила собеседница и отпила вино из бокала.

Неожиданно в гостиной появилась Каталина; она подошла к матери и что-то сказала ей на ухо, отчего сеньора Вальдес изменилась в лице. Девушка, не дожидаясь ответа, исчезла, проявив неуважение к гостям, с которыми даже не поздоровалась.

– Дорогие мои! – воскликнула Аделина, направляясь к сеньорам, столпившимся вокруг одного из столов. – Идите-ка сюда…

Женщины подошли к ней.

– Вы видели дочку Инес?

Все закивали.

– Хорошо, а теперь скажите мне, вы видели дочку Ренаты, жены охранника замка?

– Ту, что с голубыми глазами? – спросила Исабель.

– Ту самую! – ответила Аделина. – И знаете, на кого они обе похожи?

Сеньоры смотрели на нее с любопытством.

– Не во всем, да! Не во всем… ведь Каталина такая крупная.

– Ну, говори же, Аделина. Ты же всегда все угадываешь! – польстила ей Исабель.

– У обеих черты лица Густаво Вальдеса, – непререкаемо заявила Аделина.

Ее голос заглушили возгласы удивления, которые привлекли внимание сеньоров, беседовавших между собой.

– Сеньоры! Что вы там замышляете? – спросил дон Педро.

Женщины заговорщицки переглянулись.

– Да так, мы о своем, дорогой, – ответила Аделина.

Мужчины вернулись к вину в бокалах и к дарам моря на подносах. Донью Инес волновало только, чтобы всем всего хватило. Она переходила из комнаты в комнату и при этом держала пальцы скрещенными, чтобы никто не спросил ее о доне Густаво, а если кто-то спрашивал, она произносила отработанный за эти годы ответ. Она и без супруга блистала красотой в наглухо застегнутом платье и разговаривала с мужчинами о том, что их занимало более всего. На первом месте по-прежнему была эпидемия, но также активно обсуждались последствия войны.

– Мы больше не ведем дела с французами, Инес. Да здравствует благословенный мир! – воскликнул сеньор Барба Пелаес.

– Конечно, нет ничего лучше, чем мир. Война принесла вам деньги, это правда? – поинтересовалась она.

– Причем, огромные, – ответил сеньор, довольный собой.

– Я бы хотела спросить…

– Слушаю вас, дорогая Инес.

– До меня дошла весть, что продается соляной склад, принадлежавший деду моего мужа, дону Херонимо. Это точно?

– Совершенно точно. А в чем дело? Тебя это интересует?

– Очень.

– Ты опоздала.

– Ты хочешь его купить? – Она постаралась, чтобы в голосе не было разочарования.

– Нет, моя дорогая! Мне достаточно моей фабрики и моих баркасов.

– Тогда почему?

– Торговли больше нет. Я только что об этом сказал. Французская армия питалась галисийскими сардинами. Но, как тебе известно, война закончилась для всех.

Антонио Барба Пелаес был владельцем самого большого консервного завода в Пунта до Бико, компаньоном нескольких французов, которые утвердились в Галисии, когда в конце XIX века побережье Франции осталось без сардин. Никто точно не знал, что произошло, но по факту рыба из французских морей ушла и заводы остановились. Это обстоятельство побудило князя Монако Альберто Первого несколько раз посетить галисийские воды у городов Виго, Понтеведра и Корунья. Барба Пелаес при любой возможности хвалился тем, что его отец дружил с монархом с семнадцати лет, когда они вместе учились в мореходном училище в Кадисе, и потому князь принял его в порту Пунта до Бико на борту «Ирондель», парохода, на котором монарх ходил в научные экспедиции. В те годы, в конце XIX века, Галисия продавала Франции тысячи тонн сардин, и в провинции было множество фабрикантов, сотрудничавших с французскими предпринимателями, досконально знавшими технику консервации в оливковом масле и производства жестяных банок.

Замечание Барбы Пелаеса несколько расстроило донью Инес, однако она была не расположена продолжать разговор в том же русле.

– А я не думаю, что торговля закончилась. Наоборот.

– Ох уж эта мне женская наивность. Если бы здесь был Густаво… – ответил Барба Пелаес усмехаясь.

Она сделала вид, что не слышала этих слов, произнесенных с наихудшими намерениями и нарочитым высокомерием.

– А я настаиваю, мой дорогой, что здесь явно просматривается возможность торговать продукцией нового консервного завода. Более того, я думаю вложить в него мое состояние.

Сеньор рассмеялся так звучно, что все гости обернулись к ним. Женщины прошипели нечто осуждающее, а мужчины напрягли слух, чтобы не упустить подробностей разговора.

– Что ты говоришь, женщина? Мало тебе разорения семьи Вальдес? – спросил предприниматель, наклоняясь к ней, словно собирался поделиться каким-то секретом.

Донья Инес отстранилась от него, не обращая внимания на то, что их слышат все присутствующие.

– Дон Херонимо, да пребудет он во славе, не разорялся.

Барба Пелаес снова громко расхохотался.

– Боюсь, я знаю, что произошло нынешней ночью. Тебя подослал твой муж, так ведь? Этот трус хочет знать, как мы увеличили свое состояние, пока он занимается на Кубе сахарными плантациями… причем такими, которые уже пришли в негодность.

– Ты назвал моего мужа трусом? – сурово спросила Инес.

Дон Антонио подправил длинные, тонкие усы левой рукой, правой взял бокал и приказал служанке налить еще вина.

– Да, назвал, – подтвердил он без всякого смущения.

Мертвая тишина воцарилась в гостиной замка.

– Вон из моего дома! – произнесла донья Инес, не думая о последствиях этих слов.

И тогда добрейшая Аделина вмешалась, пытаясь спасти своего мужа.

– Ты выгоняешь нас из своего дома, Инес?

– Твоего мужа – да.

– Но если ты выгоняешь его, тогда уйдем мы все.

Хозяйка обвела взглядом гостей, ища хоть какого-то участия или, может быть, сочувствия, но ни в ком его не нашла. В какой-то момент она встретилась взглядом с Хайме, который был в гостиной и все слышал, но никак не отреагировал на вызов, брошенный его матери, и на то, что она не могла оставить без внимания оскорбления, которым подверглась. Осознав это, она отвела глаза от сына.

– Я не могу позволить, чтобы моего мужа поносили в его же доме, – сказала она с чувством собственного достоинства. – И меньше всего…

Аделина не дала ей закончить и визгливым голосом продолжала накалять атмосферу.

– Мой муж говорил от имени всех. Или ты полагаешь, он один так думает?

– Что ты хочешь сказать?

– Что все в Пунта до Бико считают твоего мужа трусом. Он бросил тебя и потому не вернулся с Кубы. И еще, мы полагаем, тебе надо одеваться в черное. Ведь ты считаешься вдовой, а ты об этом даже не знаешь, – добавила она в бешенстве.

– Сеньоры, сеньоры, пожалуйста, – вмешался дон Агустин. – Вам не кажется, что представление, которое вы здесь устроили, зашло слишком далеко?

– Я? – Донья Инес приложила руку к груди. – Вы считаете виноватой меня?

– Пожалуйста, Инес, прошу тебя. Давай не будем конфликтовать из-за пустяка.

– Для тебя, может, это и пустяк, дорогой мой. А для меня это как раз и есть причина для конфликта! – воскликнула донья Инес вне себя. – Вы обвиняете моего мужа в трусости и в том, что он бросил свою семью. Я этого не потерплю. Прошу вас покинуть этот дом, который был, есть и будет его домом.

Сеньоры чувствовали себя крайне неловко. Барба Пелаес взял под локоть свою супругу Аделину.

– Идем! – сердито сказал он.

Остальные сеньоры последовали за мужьями и перешептывались, уткнувшись в воротники платьев. Постепенно, одна за другой, супружеские пары покинули замок, не зная, радоваться им или сожалеть о том, что сеньора Вальдес окончательно лишилась рассудка. Собственно, они так про нее и говорили: сумасшедшая, безумная, потерявшая берега.

Последними ушли дон Агустин и Мария Тереса, которые тянули время, несмотря на окрики Аделины.

Донья Инес залилась слезами, которые не принесли облегчения. Она упрямо держалась принятого решения, и невозможно было представить, что ее мнение изменится. Оскорбить дона Густаво в присутствии сына – такое нельзя ни исправить, ни простить. Так она и сказала молодой супружеской паре, которая повела хозяйку дома в сад, несмотря на сопротивление, пытаясь таким образом ее успокоить. Моросил дождь, но никто из них не обращал на него внимания. Было холодно, и донья Инес почувствовала у себя на плечах пальто дона Агустина, чья доброта заставила ее расплакаться еще безутешнее.

– Я знаю, дон Херонимо сотрудничал с твоей семьей во времена торговли солью, дорогой Агустин. Мне рассказывал об этом Густаво, однако прошлогодняя вода мельницу не крутит, но, так или иначе, вы были единственными, кто остался на моей стороне.

– Инес, – прошептала Мария Тереса.

– Дайте мне договорить. Барба Пелаес прав в одном: человеческое существо трусливо. – Она указала пальцем на небо. – И потому так трудно найти кого-то, кто может противостоять врагу. Вы как раз такие.

Третье поколение сеньоров Сардина покинуло замок в состоянии возмущения, в котором они пребывали еще долгое время, ровно столько, сколько в Пунта до Бико шел дождь; словно весь городок захотел, чтобы его настиг всемирный потоп, который успокоил бы раны его обитателей, размыл дороги, и чтобы море вышло из берегов и утопило бы душевную боль доньи Инес, супруги Густаво Вальдеса.

В последующие дни чьи-то голоса разносили по всем соседям новость о том, что произошло в замке Святого Духа. Неважно было, лгали эти голоса или говорили правду и подтверждала ли реальность сюжет, который разносили из конца в конец до тех пор, пока не осталось ни одного уголка, где бы произошедшее не раздавалось эхом. Среди прочего Аделина распускала слух о том, что подобное выступление доньи Инес имеет под собой вполне оправданный мотив.

– Поговаривают, дочка Ренаты – это тоже дочка ее мужа, потому она и сошла с ума. Недаром говорят, что эти роды – результат недозволенных нежностей…

И только дон Кастор не верил в эти сплетни. Ему тоже муха жужжала во все уши, но, будучи человеком набожным, он не решался произносить такое вслух, кроме как перед Христом, преклонив колени перед главным алтарем. Кроме того, не желая подливать масла в огонь, он пригласил Аделину, чтобы привлечь ее к ответственности.

– Незачем рассказывать это по всему городу, в Пунта до Бико немало детей, у которых неродные отцы.

Сеньора вышла из церкви в сильном раздражении: ей надлежало покаяться Господу за то, что она разносит сплетни и сеет фальшивые подозрения, порочащие честь семьи Вальдес.

Священник рассчитывал, что слухи скоро утихнут и, когда убедился, что они окончательно растворились в пространстве, решил навестить донью Инес, скорее для того, чтобы понять, действительно ли она сошла с ума, как говорят злые языки, нежели для того, чтобы узнать правду.

Она пригласила его в дом и предложила травяной настой с медом и кориандром. Они сидели в главной гостиной перед портретом дона Херонимо Вальдеса, который всегда был перед глазами. Сначала диалог получился бессодержательным, они говорили о возобновлении работ на лесопилке и о планах доньи Инес в отношении детей, которых когда-то крестил дон Кастор, утверждавший, что лучшее наследство – это воспитание, а не деньги. Речь зашла также о нескончаемых жертвах гриппа и об обязанностях дона Кастора в последнее время, который продолжал их исполнять и отказывался передать должность молодому священнику, недавно рукоположенному в Риме, который помогал ему в приходе. Когда с вопросами божественными и мирскими было покончено, священник набрался храбрости.

– Знаете ли вы о том, что о вас говорят, Инес? – осторожно спросил он.

– Что я сошла с ума, полагаю, – ответила она безразличным тоном.

Дон Кастор отпил из чашки и взял кусочек десерта, приготовленного Лимитой по кубинскому рецепту. Он отправил его в рот и таким образом получил время, необходимое, чтобы разрешить свои сомнения: сказать ей правду или замолчать о ней навек.

– Речь идет о подозрениях.

– Я это знаю…

– Я уважаю вас, донья Инес. Я вас очень ценю. Вы всегда были доброй прихожанкой. Я никогда не слышал ни одной жалобы от ваших работников, они вас почитают, на фабрике вас особенно уважают женщины…

– Дон Кастор, не надо ходить вокруг да около. Что вы хотели мне сказать?

– Что вы должны наладить отношения с сеньором Барбой Пелаесом, – ответил он, не осмелившись напомнить о слухах относительно ее дочери и дочери служанки.

– Кто вам рассказал?

– Все знают о том, что произошло, и вам не стоит не принимать в расчет эту вражду.

– Почему не стоит?

– Потому что вы хотите открыть консервный завод, ведь так?

– Вам и это сказали?

– Разве вы не интересовались соляным складом деда вашего мужа?

– Было такое.

– И другими вопросами консервирования?

– Да, интересовалась.

– Тогда я прав. Вам ни к чему вражда с доном Антонио. Поверьте мне.

– Моря хватит на всех.

– Причина не в этом, – сказал священник, сцепив толстые пальцы.

– И еще я найму на работу сотни женщин. Я дам им ту жизнь, которую они заслуживают! – воскликнула она. – Мои работницы на лесопильной фабрике счастливы! Найдите мне такого хозяина, который дал бы им то же самое, приходите ко мне и расскажите, где такой есть.

Она так резко встала с кресла, что напугала дона Кастора.

– Сеньоры, имеющие дело с морем, должны принять: если консервирование – дело женское, значит, и хозяйка у них должна быть женщина, – заключила она, расхаживая по гостиной в помятой льняной юбке.

Священник не нашелся, что ответить.

Сеньора Вальдес продолжала говорить, не переводя дух, она вспоминала своих предков, свою мать донью Лору, бабушку, которую не знала, но о которой всегда молилась, своего отца, уважаемого офицера, и своих детей, которых ей нелегко было растить одной.

– Вот поэтому-то, Инес, именно потому, что вы только что сказали… Не хотел бы я видеть вас еще более одинокой, чем вы есть! – выговорил наконец священник.

Донья Инес поставила чашку с отваром на столик.

– А почему вы думаете, что я одинока? – спросила она.

– Я только говорю о том, что вижу… – осторожно проговорил дон Кастор, стараясь не раздражать сеньору.

– Вы ошибаетесь, падре. У меня прекрасная семья, и она всегда со мной. Мои дети будут учиться в Компостеле, это так же верно, как то, что меня зовут Инес, а потом с божьей помощью вернутся и унаследуют семейное дело, чтобы оно процветало и дальше.

– Но ваш муж… – вставил священник.

– О моем муже могу говорить только я. Вы слышите? И я заткну рты всем, кто посмеет сказать, что он меня бросил.

Она с трудом сдержалась, чтобы не заплакать, и продолжала говорить.

– Кроме того, у меня в замке есть девушка, самая умная в округе. И нет никого, кто мог бы это оценить. Они думают, что происходят напрямую от Сида[42], и потому считают постыдным приблизиться к дочери служанки. Но я занимаюсь ею, как родной.

Дон Кастор, не мигая, смотрел на нее широко открытыми глазами.

– Не смотрите так на меня, падре. Дочь Ренаты отличается умом намного выше среднего.

– Вы говорите о Кларе?

– Да, я имею в виду Клару. Она стала во всех отношениях замечательной женщиной. Я видела, как она росла. Она буквально глотала книгу за книгой из этой библиотеки. – Донья Инес указала на книжные полки кивком головы. – Жаль, что я не могу послать ее учиться в университет, как моих детей.

– А почему вы этого не можете?

– Ее мать не позволит, а отец предпочитает пропивать все деньги, которые девушка получает на фабрике. Но Клара знает о жизни больше, чем мы все. И знаете почему?

– Почему? – повторил за ней падре.

– Потому, что у нее не было детства, и потому, что она всю жизнь питалась всяким дерьмом. – Донья Инес смутилась, произнеся столь неблагозвучное слово. – Простите, дон Кастор.

Священник нисколько не был возмущен, ожидая, что она дойдет до раскрытия тайны, которого он ждал.

– Я хочу сказать, эта девушка знает, что такое голод. И потому сделает все возможное, чтобы бороться за свою судьбу. Она не хочет быть, как ее мать, и работницей она тоже быть не захочет. Пока росла, она всячески искала дорогу к знаниям. Одна, без посторонней помощи! – продолжала донья Инес. – И знаете, что еще?

– Скажите же, сеньора.

– Клара со мной, она работает у меня и никогда меня не подведет.

Дон Кастор не решался открыть рот, чтобы не подбросить дров в огонь. Он ничего не сказал о том, что говорили о Кларе, и даже не стал на это намекать, чтобы донья Инес вырвала с корнем все слухи, прежде чем они дойдут до ее детей или до самой Клары.

Когда отвары были выпиты, пространные речи закончены, а десерт Лимиты съеден до последней крошки, донья Инес проводила священника до дверей замка, приложившись губами к перстню из фальшивого золота, который падре всегда носил на пальце и постоянно говорил, что этот перстень ему прислали из Рима за его добрые деяния и лучшее служение. Глядя, как он удаляется по дорожке к калитке, сеньора Вальдес крикнула:

– Падре, пусть они говорят! Пусть говорят, что хотят!

Приходский священник Пунта до Бико пробормотал сквозь зубы вечернюю молитву и ускорил шаги.

Вот так случилось, что этот вопрос был устранен, если не навсегда, то, по крайней мере, на какое-то время. В приступе смелости донья Инес достала из ящика круглого столика на террасе Сиес почтовую бумагу и в тот же вечер, когда замок погрузился во мрак, без риска, что могут появиться дети или служанки с прохладительными напитками, она собственной рукой написала дону Густаво письмо, которое, в отличие от прежних посланий, послала в Гавану без страха не получить ответ.