Содержание письма доньи Инес можно расценить как прижизненное завещание всех своих владений, поскольку она считала себя такой же хозяйкой, как ее муж, всей недвижимости в Пунта до Бико, унаследованной от дона Херонимо. Она перечислила ее и объяснила дону Густаво, что она собирается делать.

Я продам леса, продам земли с травой и кустарником, а также лесопилку.

Если мы не вложим деньги в машинное оборудование, торговля окажется в критической ситуации, в то время как море неистощимо. Сардины, морепродукты, устрицы… Я куплю соляной склад твоего деда и организую консервный завод. Я назову его «Светоч».

В ее описании планов на будущее не было ни малейшего намека на сожаления, как не было и упоминания о судьбе старших детей, которые, как она рассказала дону Кастору, поедут учиться в университет Компостелы. Она не сомневалась, что так для них будет лучше. И так уже потеряно много времени. Инцидент с Барбой Пелаесом и остальными соседями послужил толчком, чтобы принять решение увезти детей из Пунта до Бико. Она не стала писать, что Каталина стала невыносимой, чтобы не расстраивать отца, и потом она не была уверена, что это его хоть немного заинтересует. Похвалы она приберегла для малыша Леопольдо и после некоторых сомнений написала про Клару.

Эта девушка полна жизни и отличается умом. Если бы ты видел ее, Густаво! Она работает на лесопильной фабрике и именно она больше всех воодушевляет меня на новые вложения. Жаль, что у нее нет тех же возможностей, что и у наших детей. Если бы Клара могла учиться…

Она красивая и стройная. Ее голубые глаза напоминают мне глаза моей матери… Когда ты вернешься в Испанию, где мы все так же тебя ждем, у тебя будет возможность убедиться в том, что я говорю правду.

Донья Инес так никогда и не узнала, что почувствовал ее супруг, прочитав эти строки, находясь по другую сторону океана, на земле разоренных плантаций, в городе их разлуки. Дона Густаво до самой смерти бросало в дрожь, и сердце разрывалось пополам, после известий о его дочери Кларе.

Сеньоре Вальдес хотелось расспросить его о Кубе и о его делах, рассказать, что эпидемия гриппа прошла, и сколько человек она унесла, и как похоронили Исабелу. Она не стала этого делать, поскольку любая жалоба может быть истолкована как слабость, а после своего возвращения на Кубу донья Инес усвоила для себя, что она сильнее легиона богатырей и что в ее жилах течет кровь смелых женщин ее семьи, жертвенная жизнь которых предшествовала ее жизни. Жаль, что она не была знакома со своей бабушкой. Она знала о ней только по воспоминаниям матери, которая всегда утверждала, что та научила ее всему, что она знает и умеет, и что донья Лора, в свою очередь, передала своей дочери. Ушедшая из жизни, похороненная и, вероятно, превратившаяся в прах, старая женщина продолжала вести донью Инес по дороге удачи, а это всегда исходит от сердца.

Ее сердце и подсказало, что делать в тот день, когда дочь служанки заговорила с ней о производстве, связанном с морем. Будто она сама это знала.

Будто знала, как все организовать.

Будто всосала это с молоком матери.

В ту ночь, без свидетелей, она поклялась не отступать.

Наоборот.

– Консервный завод «Светоч», – прошептала она, укладываясь в кровать, которую одна из кубинских служанок заранее украсила на подушке живыми цветами.

Прежде чем уснуть, движимая какой-то силой, непонятной ей самой, она поклялась также, что никогда не оставит дочь служанки, потому что именно на нее она возлагала свои материнские надежды.

На следующее утро она проснулась рано, как никогда. Пока дети еще спали, она положила в сумку навигационный компас, когда-то принадлежавший дону Херонимо, засунула письмо в конверт, провела языком по краю, заклеила и отнесла на почту, где оформила срочную доставку, чтобы оно как можно скорее пришло в Гавану.

Впервые в жизни донья Инес торопилась.

Затем она явилась на соляной склад и сделала такое предложение о покупке, которое словно пыль разнеслось по Пунта до Бико и вызвало целую бурю лживых выдумок, которые она даже не потрудилась разоблачить.

Все изменилось летом 1919 года.

Донья Инес уладила вопрос с обучением Хайме и Каталины в университете Компостелы и не позволила дочери даже пикнуть по этому поводу.

– Каталина, без разговоров. Ты не останешься в Пунта до Бико неучем. И благодари Бога, что твоя мать заботится о твоем развитии, – твердо заявила она дочери, не обращая внимания на ее злобу.

Хайме потерял несколько лет из-за войны и эпидемии, и в результате получилось, что теперь он будет учиться вместе со своей сестрой.

За несколько недель до отъезда, в канун сентября, донья Инес пригласила Эухенио Соусинья, португальского фотографа, у которого было ателье на улице Принца в Виго и слава лучшего портретиста, чтобы он увековечил ее вместе с тремя детьми в главной гостиной замка, прямо под портретом дона Херонимо.

Она также находила время проповедовать Каталине о рисках, которые несет влюбленность: мошенники завлекают девушек, чтобы воспользоваться их наследством. Но девушка не обращала никакого внимания на ее слова, потому что ей надоело слушать одно и то же и потому, что она общалась с мужчинами всех сословий и любого уровня. С сыновьями из богатых семей, с нищими матросами, с молодыми рабочими фабрики. Каталина знала, они никогда рта не раскроют, не станут рисковать своей шкурой, в то время как ее мало интересовали превратности любви как таковой, зато она наслаждалась, обманывая их обещаниями, которые и не думала выполнять. Донья Инес так никогда и не узнала, что мужчины – слабость ее дочери. Если бы она это узнала, то навсегда заперла бы ее в замке.

Отголоски речей доньи Инес доходили и до Клары, и впервые в жизни ей пришло в голову, что разные проходимцы не обманут ее никогда. И еще она подумала, может, в какой-нибудь день у нее случится любовь с Сельсо.

Нежданно-негаданно.

В воскресенье, накануне отъезда, донья Инес устроила прощальную церемонию с недолгой службой в часовне замка. Присутствовали все обитатели, кроме Ренаты. Доминго никто и не ждал, так что никому в голову не пришло упрекать его за отсутствие.

Закончив службу, дон Кастор снова объявил, что это его последняя проповедь, ожидая, что присутствующие пожелают ему всех благ на новой должности, скажут, что не было никого лучше, чем он, и так далее и тому подобное. Священник был готов к похвалам, особенно со стороны кубинских служанок, которых он учил правильно произносить молитвы.

Перед выходом из часовни дон Кастор осенил крестом лоб Каталины и лоб Хайме.

– Храни вас Господь, и да будет процветание на этой земле.

Молодые люди не знали, что сказать, но их это не слишком беспокоило, особенно Каталину, которая неотрывно смотрела на Клару, скромно стоявшую поодаль.

Служанки вернулись к своим обязанностям, донья Инес прошла со священником до главного входа в замок, Хайме занялся собаками, а Каталина обратилась к Кларе со словами «поди сюда, я хочу с тобой поговорить».

Сестры, хотя они и не знали, что они сестры, смотрели друг на друга с недоверием, Клара с опаской, Каталина с презрением. Она взяла Клару за плечо и сказала: «Будь осторожна с матросом, ему нельзя доверять». Клара сбросила руку Каталины и, опустив глаза, ответила, что ничего не знает о нем уже давным-давно.

– С тех пор, как ты видела его с гулящей, да? – продолжала Каталина.

– Не знаю, о чем ты.

– Я тебя видела в порту. И что ты себе думаешь?

– А ты что делала в порту?

– Смотрела, как тебя обманывают.

– Ни с кем я его не видела, – твердо сказала Клара.

– Мало того, что ты клянчишь у матери деньги, ты еще и врешь ей.

Клара больше не могла этого слышать. Обиженная, она шла, стараясь глубоко дышать и сдерживая слезы, чтобы не доставить удовольствия юной сеньорите Вальдес. Она вошла к себе в дом, так сильно хлопнув дверью, что связки чеснока и медные сковородки, висевшие по стенам, дрогнули.

– О чем ты говорила с дочерью сеньоров? – спросила Рената.

Клара испугалась, услышав голос матери. Она ее даже не заметила.

– Не важно! – ответила Клара.

– Я видела, ты ее расстроила.

– Она расстроилась не из-за меня.

– Сколько бы сеньора с тобой ни возилась, не забывай: ты никогда не станешь такой, как она.

– Зачем ты мне это говоришь? – спросила девушка.

– На всякий случай.

– Я знаю, кто я такая, не сомневайся.

– И заруби себе это на носу, девочка, – ответила Рената, прикоснувшись указательным пальцем к носу Клары.

Девушка почувствовала, что язык у нее во рту стал тяжелым и приклеился к нёбу, и это помогло ей избежать в тот день бесконечных словесных перепалок между ней и Ренатой, полных взаимных упреков и злобы, накопившейся с годами.

Они отвернулись друг от друга; пахло гниющей рыбой, ящик с которой со вчерашнего дня стоял в углу кухни. И еще пахло сгоревшими дровами и влажной древесиной. В глубине виднелся штабель постельного белья.

– Вечером все перестираешь со щелоком.

Клара не ответила.

– Слышишь меня?

– Слышу.

Рената вытерла руки о фартук и проследила взглядом за доньей Инес, пока та не скрылась за стенами замка. Дочери дона Густаво больше не обмолвились ни словом за все годы обучения Каталины в университете.

В день отъезда Хайме и Каталины в Компостелу разразилась буря. Огромные волны бились друг о друга. Ливень шел сплошной стеной, и ветер хлестал по деревьям и крышам.

Донья Инес была убеждена, что она приняла лучшее решение для своих детей и что ее муж, хотя он никак этого не проявил, был с ней согласен. Она собрала всех троих.

– Когда вы вернетесь из Сантьяго[43], консервный завод уже будет реальностью.

– Опять завела свою шарманку, – проворчала дочь.

– Каталина, дочка, я только пытаюсь разделить с вами…

– Не понимаю, для кого ты это делаешь… – перебила она.

– Для вас, – ответила мать.

– У нас и так всего достаточно, – отрезала Каталина.

Мать на этом не остановилась и, обращаясь только к Хайме, снова стала рассказывать о выгодах морской индустрии. Уже не в первый раз она пыталась объяснить свои намерения, но дочь продолжала вставлять реплики и бросила ей в лицо обвинение в том, что она слишком много времени уделяет лесопильной фабрике.

– Ты вечно занята, – сказала она матери, – только не для дочери Ренаты, которая как была нашей служанкой, так и есть. Для нее у тебя всегда находится время. Это все знают. Что она твои глаза и уши.

Малыш Леопольдо не понял ни слова, а Хайме пытался выплыть из водоворота противоречивых мыслей.

– Каталина! Хватит! Это мое решение, и тебя это не касается, – воскликнула донья Инес, устав от дискуссий. «Для меня она такая же, как вы», – подумала она про себя.

Больше они об этом не говорили.

У дверей замка Святого Духа, где стояли их кожаные чемоданы с бронзовыми застежками, Хайме и Каталина попрощались. Донья Инес почувствовала ком в горле, как было, когда она уезжала из Гаваны. Теперь она ощущала это, прощаясь с Хайме, но не с Каталиной, хотя это она смогла признать только со временем. Хайме уехал, и она поняла, что доверила сына его будущему, словно открыла дверцу клетки, чтобы выпустить птицу.

Она должна отпустить его, как отпускают того, кто следует за своей любовью.

Она всю жизнь прожила, готовясь к этой минуте, и теперь преклоняет колени перед неизбежностью судьбы.

Она простилась с Каталиной. Поцеловала ее в обе щеки, слегка тронутые рисовой пудрой, почувствовала холод ее кожи, и ей вспомнилось проклятие целительницы из Сан-Ласаро.

– Ты родишь дочь, которую не скоро узнаешь.

Заледенелая душа дочери ударила ее прямо в сердце.

В этот момент Каталина повернула голову к домику арендаторов и различила силуэт Ренаты на фоне оконной занавески.

– Рената, прощай! – крикнула Каталина, помахав рукой.

Рената тут же задернула занавеску, чтобы не видеть свою дочь.

Второй раз она уезжала от нее.

Все эти годы ее утешало, что дочка тоже здесь, что они обе живут в замке, и по ночам она часто смотрела на каменный фасад здания. Но самым большим утешением служило то, что все те страдания, которые она вынесла, поменяв свою дочь на дочь сеньоры, были не зря.

– Я никогда не видела, чтобы ты плакала, – сказала Кларита, стоя рядом с ней.

Рената промолчала, но Клара увидела, что она вся дрожит.

Вечером того же дня, пока служанки накрывали ужин для доньи Инес и малыша Леопольдо, который то и дело спрашивал про брата и сестру, Рената проникла в гостиную замка, подошла к донье Инес и произнесла нечто, чего сеньора Вальдес уже никогда не смогла забыть.

– Мать не должна оставлять свою дочь.

– Что ты сказала, Рената?

– Что вы не должны были оставлять свою дочь.

– Как ты смеешь мне это говорить?

– Я всего лишь высказала свое мнение.

– У тебя никто его не спрашивал.

После этого отношения между ними испортились навсегда. Донью Инес задела неблагодарность Ренаты, о которой она постоянно заботилась и дочь которой приблизила к себе, почти удочерила только для того, чтобы та не повторила судьбу матери.

Отъезд Хайме и Каталины и твердое решение довести до конца свои планы изменили взгляды доньи Инес. Заметили это только те, кто общался с ней близко. Несмотря ни на что, она справилась с тоской по уехавшим детям и преодолела всевозможные сопротивления. Начиная с Фермина, управляющего лесопильной фабрикой, которому она пообещала ответственную должность на консервном заводе, чтобы его задобрить, и заканчивая алькальдом Пунта до Бико и нотариусом города Виго. Она была так занята, что не успевала поесть, и доктор Кобедо диагностировал у нее невроз, тревожность и кто знает, что еще.

– Вы бледны, как бездомный бродяга, – сказал он ей.

– И что из того? – парировала донья Инес.

Он выписал ей пилюли Пинк, которые сеньора купила в аптеке по четыре песеты за упаковку, на случай если врач ее о них спросит. Но выйдя из аптеки, выбросила их в траву и пожалела, что рассказала ему о своих неприятностях.

Кроме всего прочего, ужасно было каждую ночь слышать голос старшего сына, который, прощаясь, высказался о возможном разорении, а это как раз и было ее потаенным страхом.

– Я верю в тебя, мама, делай то, что считаешь нужным, но так, чтобы все не потерять.

Эти слова могли бы удержать донью Инес. Однако этого не произошло. Злые языки жен предпринимателей не унимались и замолчали только в тот самый день, когда консервный завод с придуманным заранее названием «Светоч» открылся под звуки орудийного салюта на фоне ярких огней фейерверка.

Она работала без отдыха. На соляном складе все было вверх дном. Во время эпидемии гриппа туда свозили скотину, которая могла быть заражена, и запах стоял такой, будто там собралась тысяча чертей. Она велела Кларе вычистить помещение от коровьего помета, который копился так много времени, что даже мухи им уже не интересовались. Фермину она поручила ликвидацию лесопилки. Он быстро продал ее дону Бенито де Акилану, местному судовладельцу, заинтересованному иметь свою фабрику по обработке древесины для строительства кораблей. Сеньора Вальдес позаботилась о том, чтобы оставшийся материал использовали для изготовления первого ряда столов, занимавших площадь цеха от края до края. Оставшиеся тонны древесных стволов пошли на растопку огромных очагов, над которыми кипели ракушки, и не пришлось нанимать матросов, чтобы они шли в горы за дровами и возвращались после этих походов с больной спиной.

Через несколько недель предприятие сияло, как новенькая медаль, и донья Инес дала объявление в газете, где предлагала работу женщинам, знакомым с производством консервов. Таких женщин очень скоро нашлись десятки. Они знали больше, чем она, но это ей было не важно. Наоборот, она у них училась. Приходили также и несовершеннолетние девочки, но она не отвергала их, поскольку эти менины[44] тоже должны были приносить в семьи свою лепту. Она определяла их в помощницы и в ученицы, они подметали пол и мыли столы. Она посылала их за ракушками и моллюсками, и они возвращались с переполненными ведрами. Иногда матросы соглашались развесить осьминогов на веревках, растянутых по фасаду фабрики.

Работы хватало на всех.

Фермин стал доном Фермином, поскольку работницы, пришедшие с других фабрик, обычно называли его господином управляющим, и женщины, что работали раньше на лесопилке, повторяли за ними, так что это обращение за ним закрепилось. Клара подшучивала над ним, но тщательно исполняла его приказы. Она работала больше всех. Первой приходила на фабрику и последней уходила. Она помогала вести счета, следила за поставками товара для других фабрик и докладывала обо всем донье Инес.

Дон Кастор, несмотря на то что был против всего этого, перешел на ее сторону и каждое утро проходил мимо завода «Светоч»», чтобы бросить взгляд на его бурную деятельность.

– Дела идут, сеньора Вальдес?

– Идут, падре, идут, – отвечала донья Инес.

В один прекрасный день священник спросил ее, уладила ли она вопрос с поставками рыбы и у кого собирается ее покупать.

Донья Инес ответила, что выбрала несколько разных предприятий в Пунта до Бико, но еще не решила, кому отдать предпочтение.

– Они забывают о том, что я сумасшедшая, когда хотят у меня работать. Я им так и сказала. Пусть себе лают.

Священник от неловкости закашлялся, поскольку ему не хотелось поднимать тему о невзгодах сеньоры.

– Падин мне сказал, что ты договорилась с ним насчет мидий, моллюсков и ракушек.

– Это так, дон Кастор. Я смотрю, вы знаете больше, чем я.

– А сардины?

– Слишком много вопросов, падре.

– У вашего доброго друга Барбы Пелаеса дела идут не слишком хорошо. Он рассорился с местными судовладельцами.

– Я предполагала, но мне все равно.

– Я знаю, как решить дело.

Донья Инес оставила свое занятие и с этого момента стала внимательно его слушать.

– Вот смотри, на прошлой неделе в Мондоньедо мы хоронили сеньора Кастро де Мингеса. Знаешь, о ком я говорю?

– Судовладелец? – спросила донья Инес. – Я читала некролог в газете.

Священник кивнул.

– Он самый, – подтвердил он. – Присутствовали все: и алькальд, и епископ, Солис Фернандес.

– Сеньор епископ, дорогой Кастор, не пропускает ни одной церемонии, – вставила донья Инес.

– Моя дорогая сеньора, – поправил ее падре, – на праздники мы приходим сами, а на похороны нас зовут.

Оба рассмеялись и заговорили о том, какое несчастье эта смерть, и о том, что целая флотилия из четырех рыболовецких судов осталась в руках вдовы и двух сестер. Они были известны как сестры Понтеведра и за последние три года обе тоже овдовели, одна за другой.

– В общем, сейчас им надлежит заняться судами. Они в этом полные профаны, мягко говоря, и сейчас подыскивают консервный завод, чтобы пристроить свои сардины.

– Как мне с ними связаться? – спросила донья Инес, не вдаваясь в детали.

– Завтра они придут в мой приход, чтобы добровольно помочь мне перед службой погребения усопшего. Если хотите, я приведу их сюда, и вы поговорите.

Так они и сделали.

На следующий день три вдовы Понтеведра – Монча, Эмилия и Асунсьон – в строгом трауре появились на заводе «Светоч» и совершили сделку, нимало не торгуясь. Их матросы принесли сардины, мелкие и крупные, и скумбрию.

– Тут и говорить нечего, донья Инес. Сардины в день Сан-Хуана[45] будут для вас, – сказала Монча, наименее других переживающая смерть мужа, поскольку овдовела первой из них.

Они не стали подписывать какой-либо официальный документ. Вдовы пожали руку донье Инес и удалились, откуда пришли, в сопровождении священника.

Так и случилось, что в день Сан-Хуана 1920 года «Светоч» функционировал в полную силу. Постоянно чего-то не хватало, но в то лето фабрика выпустила первые консервы. На банках не было никаких украшений, но у них была слава, поскольку работницы разнесли по всей округе, что каждая получила в подарок одну банку, а еще несколько они открыли, чтобы отметить первую партию, которую донья Инес никогда не забудет. Еще был кукурузный хлеб, вино, разлитое по чашкам, и много радости, так что хозяйка на несколько минут даже забыла о своем жестоком одиночестве, о горечи оставленной мужем жены, о слухах и сплетнях и о черных мухах.

– За Сан-Хуана, за сардинки и за хлеб! – кричали работницы.

– За сеньору Вальдес! – воскликнул Фермин, едва ворочая языком от выпитого вина.

– Да здравствует! – подхватили женщина хором.

Это был самый счастливый день в ее жизни.

Ранним вечером служанки привели Леопольдо на завод. Мальчик, которому вот-вот должно было исполниться тринадцать, навсегда запомнил совет, который мать сказала ему на ухо.

– Не привыкай к счастью, сынок, оно редко случается в жизни.

В том году сезон выдался удачный и начало следующего тоже. Возможно, не такой благоприятный, как предыдущие, однако недостатка в рыбе не было. Баркасы причаливали к заводу, посыльные созывали на работу, и через несколько минут женщины были на своих местах, чисто вымыв руки и убрав волосы под черные косынки. Донья Инес велела всем носить фартуки от ворота платья до края подола, почти всегда обтрепанного по причине бедности. На моле работницы «Светоча», которых была целая армия, принимали полные корзины сардин и, поставив себе на голову, несли на завод.

Заводские работники работали по принципу лестницы, и этой градации сеньора Вальдес придерживалась, невзирая ни на что. Опытные мастерицы учили новеньких и наблюдали за работой, тогда как другие служащие занимались всем остальным: мыли рыбу, укладывали ее, заливали маслом и проверяли последний раз перед окончательным закупориванием; в те времена это была единственная операция во всем процессе, которую делала специальная машина. Донья Инес потратила на ее покупку часть денег, вырученных от продажи лесопилки. Остальное делали вручную или на других фабриках округи, с которыми донья Инес заключила договоры, действовавшие до тех пор, пока «Светоч» не перестал в них нуждаться. Она была предусмотрительна и не тратила зря ни одной песеты, опасаясь, что сбудется пророчество ее сына Хайме.

После сардин пришло время анчоусов, работа с которыми была трудоемкой, поскольку надо было снять кожу и удалить колючки. Потом наступила первая для «Светоча» зима, и было так холодно, что донья Инес велела Кларе варить турнепс в огромных чанах, а работницам назначила пятнадцатиминутный перерыв, чтобы они немного отдохнули и согрели руки.

Все работали усердно и упорно молчали не жалуясь, потому что знали: хозяйка, так же как и они, себя не жалеет. Вскоре среди прихожанок утвердилось мнение, что сеньора Вальдес наделена сильным характером мужа, чувствительностью бабушки и что она вовсе не сумасшедшая.

В течение первых месяцев бешеной активности «Светоча» Кларита стала самостоятельной женщиной, всегда была погружена в себя, работала за четверых и, как и все остальные, страдала от боли в спине. И хотя все знали о ее тесных отношениях с доньей Инес, она никогда не пользовалась этим, чтобы избежать какой-нибудь особенно тяжелой работы. Она работала везде, где требовались руки: чистила, мыла, таскала мешки с солью, углем или бидоны с маслом. Иногда она видела, как кто-то из работниц тянет в рот сардину, но ничего не говорила, потому что знала, что такое голод.

Воспоминание о Сельсо поблекло, но не исчезло совсем. Она так его идеализировала, испытывая жгучую необходимость любить и быть любимой, что в конце концов при ходьбе у нее стала болеть грудь. Она сказала об этом доктору Кубедо, но он не придал этому значения. Он спросил ее, не влюблена ли она, и она ответила, что нет.

– Это точно? – настаивал доктор.

– Конечно, доктор. И потом, любовь не болит, – ответила девушка.

– И болит, и убивает, дочь моя. – Он ласково погладил ее по голове. – Ты познакомилась с парнем?

Кларе кровь бросилась в лицо, а зрачки так расширились, что почти закрыли ее голубую радужную оболочку. Она не сказала доктору ни слова, чтобы тот не проговорился Ренате или сеньоре Вальдес, которая сразу бы поняла, кто этот парень. Поскольку не было признания, то не было и советов, и, хотя ей любопытно было узнать, какую любовь он мог порекомендовать для дочери служанки, она предпочла промолчать.

Она решила перестать думать о Сельсо и ни на одну секунду не вызывать в памяти его образ, слушая шум прибоя в полнолуние. Если же обещание нарушалось, она наказывала себя: не ела и не пила в течение двенадцати часов.