Никто не знал, когда закончится испанский грипп, однако война закончилась раньше. Подпись, поставленная в поезде в Компьенском лесу 11 ноября 1918 года[38], принесла мир всему континенту, и в новом году в Пунта до Бико стала постепенно возвращаться обычная жизнь.

Эпидемия продлилась еще несколько месяцев, однако очевидным признаком того, что несчастьям приходит конец, стало появление бродячих торговцев, продававших разные чудесные вещи и громко их рекламирующих. Плетеные корзинки, свечи, сковородки и множество другой утвари, которая ценилась и в домах, и на консервных заводах. Поговаривали, будто эти торговцы пришли из Андалусии, но по их акценту было понятно, что Андалусия тут не причем. Это были португальцы или жители приграничных земель.

Они переходили с одного места на другое, и надо сказать, с их появлением в Пунта до Бико стало повеселее, и только доктор Кубедо, которого эпидемия состарила на сто лет, им не радовался. Он не сразу стал предупреждать об опасности, которую представляли эти люди; ведь они жили неправильной кочевой жизнью и могли принести в городок любую болезнь.

– Они врут! Они явились из Румынии! От них будет только беда! У нас своих несчастий достаточно, – говорил Кубедо.

Но на улицах Пунта до Бико их встречали, словно паломники Святую Деву.

– Сейчас они творят, что хотят. А потом ко мне придут наши будущие мамочки, – ворчал доктор. – И будьте начеку, не позволяйте им опустошать ваши карманы, – заключил он, понимая, что битва проиграна.

Все только о них и говорили. Торговцы отличались смуглой кожей, длинными ногтями и заглядывались на местных женщин, которые подходили к ним, не принимая в расчет рекомендации доктора Кубедо. Кроме того, они были такие приветливые и веселые, таких не часто видели в Пунта до Бико. А ведь кто только не сходил на берег в порту городка – люди с любым цветом кожи.

Женщины, что пришли вместе с ними, имели экзотический вид и очень любили танцевать. Просто для того, чтобы оживить окружающую атмосферу, они становились посреди улицы на деревянный ящик и начинали танец движением ладоней.

Некоторые из вновь прибывших остались в Пунта до Бико, соблазнившись деньгами местных жителей. В своих кибитках они прятали ткани из Португалии и шелка с Востока. Сеньоры не могли устоять перед кусками материй, которые продавцы отрезали навахой[39] и разрешали потрогать, если были навеселе.

Однажды, разговаривая с представителем племени жестянщиков, Клара познакомилась с юношей, которому только что исполнился двадцать один год; он работал при одном сеньоре, кормившемся от моря и заинтересованного в том, чтобы такие, как этот парень, делали консервные банки у него на фабрике.

Она навсегда запомнила его взгляд, пронзительный, словно игла, как она потом говорила. Такой взгляд был у всех, кто работал в море.

– Знаешь, что бывает после земли? – спросил он Клару, когда она рассматривала инструменты, висевшие в палатке.

Вопрос ее удивил, и она решила не отвечать, но потом передумала.

– Море.

– А после любви? – снова спросил юноша.

– Хотела бы я это знать, – ответила Клара, бросив взгляд на сеньор, которые, как и донья Инес, перебирали всякие мелочи.

В тот день Каталина сопровождала мать. У нее тогда был день хорошего настроения, и сеньора Вальдес, пользуясь отсутствием у дочери капризов, предприняла безуспешную попытку вернуть ее доверие.

Держась на приличном расстоянии, молодой человек опять взялся за свое, упрямо не желая отступать.

– Меня зовут Сельсо. Я матрос, работаю на консервном заводе. И уж я-то знаю, что бывает после любви, – сказал он Кларе на ухо.

Донья Инес расплатилась за несколько вещей, купленных для себя и для дочери, и когда она уже собиралась уходить, женщины настояли на том, чтобы она посмотрела ткани. У сеньоры Вальдес желания не было, но Каталина согласилась и попросила пару метров льняного полотна, предназначенного как для скатертей, так и для лент на весенних шляпках.

На это ушло несколько минут, и за это время Сельсо успел увести Клару за повозку.

– Я не местный. Приехал на заработки и мечтаю бороздить океан на большом корабле, но я не уйду, пока тебя не поцелую.

Покраснев от стыда, Клара поспешила присоединиться к донье Инес и Каталине.

– Кто это? – спросила донья Инес, когда они уже прощались.

– Никто, сеньора. Идемте. Мать ждет меня обедать.

Донья Инес посмотрела на свои часы и убедилась, что время еще есть.

– Девочка, я видела, как ты с ним говорила.

– Он так на тебя смотрел, – добавила Каталина.

– Он только спросил, знаю ли я, что бывает после земли.

– Он это спросил? Какая глупость! – воскликнула Каталина.

– Да, – ответила Клара.

Уже какое-то время девушки не разговаривали друг с другом. Донья Инес это поддерживала, чтобы не подогревать ревность дочери.

– И что ты ему сказала?

– Что после земли бывает море. И что за горизонтом Пунта до Бико находится Куба, ведь так, донья Инес?

– Да, так.

– Да ты прямо всезнайка, – сказала Каталина с раздражением.

– Давайте не начинать, пожалуйста, – взмолилась донья Инес.

– И как зовут этого парня? – с любопытством спросила Каталина.

– По-моему, он сказал, что его зовут Сельсо.

– По-твоему или это точно?

– Это точно. Его зовут Сельсо, – решительно подтвердила Клара.

– Он красавчик, – заключила Каталина.

На том все и кончилось.

Сеньора Вальдес и обе девушки вернулись в замок почти в полном молчании. Они открывали рот только для того, чтобы поздороваться с соседями, которых встречали на улице Лесо. Когда они пришли к замку, Клара побежала помогать Ренате. Она чувствовала себя виноватой из-за того, что пробыла в городе дольше позволенного. Она готовилась к серьезному выговору, как вдруг услышала голос Каталины.

– Эй, Клара!

Она обернулась, испугавшись, что дочка сеньоры сейчас будет ее ругать.

– Я все видела. Ты что о себе думаешь?

– Что ты видела?

– Как на тебя смотрел этот самый Сельсо и, главное, как на него смотрела ты. Я же не дура.

– Не знаю, о чем ты.

– Он взял тебя за руку, и ты руку не убрала. Я расскажу об этом матери, чтобы она знала, какая ты есть на самом деле. Ты такая же, как все.

Клара повернулась к ней спиной и побежала прочь.

Всякий раз, когда они встречались взглядами, у Клары сводило живот, но в тот день у нее кровь закипела в жилах.

Клара в ту ночь так и не уснула. Если и удавалось подремать, то не больше, чем пятнадцать-двадцать минут. Она просыпалась возбужденная, охваченная страхами, измученная кошмарами, в которых какие-то неизвестные люди увели ее из замка Святого Духа и трясли ее, ударяя о каменную стену, пока не убили. Когда она поняла, что это был всего лишь дурной сон, то попыталась успокоиться.

Но это было невозможно.

Медленно текли часы.

Сердце билось неровно, и она уткнулась в подушку, чтобы выровнять дыхание и при этом не разбудить Ренату.

Она стала думать о матери.

В самом деле, ведь она ничего не знала о ее жизни. Мать никогда не рассказывала ни о своем детстве, ни о юности, ни о том, как познакомилась с Доминго и почему влюбилась в него, если вообще такое было. Где они поженились, когда и почему стали работать на сеньора Вальдеса. Как только она произнесла это имя, ее глаза наполнились слезами, потому что она вспомнила письмо дона Густаво к матери. Она просунула руку под матрац – убедиться, что листок бумаги на месте. Перечитывать ей не хотелось.

Из сада доносились ночные звуки: это кролики убегали от крыс, запутывая следы, и глухо ухали филины. Уже на рассвете она услышала, как отец открыл дверь и вошел в дом. Как он, напившись до бессознательного состояния, упал на пол в кухне, где утром Рената избила его за бродяжничество и пьянство.

Клара, дрожа, кусала ногти и пыталась обдумать свои намерения. В январе этого года ей исполнилось девятнадцать лет, но этого было недостаточно, чтобы самой принимать решения. Порой она думала уехать в Мадрид или в Сантьяго-де-Компостела, чтобы найти хорошо оплачиваемую работу, что позволило бы ей поступить в Школу искусств и ремесел. Но она тут же отказывалась от этой мысли, поскольку не могла оставить мать, которую не любила, но скорее боялась. Осознав это, она почувствовала такую сильную боль, какую не могла бы причинить сотня ударов плетью, и она приняла это, хотя и с большим трудом, а приняв, ощутила внутреннюю свободу. Что касается отца, Доминго, то к нему она не чувствовала ничего.

В последние утренние часы, прежде чем зародившийся свет проник в подслеповатые оконца дома, Кларе удалось привести мысли в порядок, перебирая их одну за другой, и тут появилась донья Инес в халате из белого шелка. Она села на край ее кровати и спросила, что же все-таки произошло у нее с тем парнем, о котором она и сама знала только три вещи: что его звали Сельсо, он матрос с большого корабля и он спросил у нее, что бывает после любви.

– До сих пор никто не спрашивал меня об этом, потому что до сих пор никто меня не любил, – сказала Клара.

– Так разреши ему это сделать, – ответила донья Инес в ее сне.

Сеньора исчезла, словно призрак, однако этого видения было достаточно, чтобы воспламенить любовь, которая начала пробуждаться в сердце Клары.

На следующий день, в душевном порыве, измученная, словно проработала на фабрике три дня без перерыва, девушка сказала Ренате, что сама сходит за провизией. Рената чуть в ладоши не захлопала от радости, что ее от этого избавят. Клара не пошла в замок поздороваться с Марией Эленой и Лимитой, как обычно. Не пошла она и к сеньоре Вальдес. Ни к Хайме, ни к Леопольдо, с которым она двенадцать лет из тринадцати гуляла в саду, оберегая его от собак. На то была единственная причина: она не хотела встречаться с Каталиной или слышать эхо ее слов. Счастливая, какой почти никогда не бывала, она отправилась по тропинке по направлению к порту.

Хотя эпидемия еще не совсем закончилась, худшее осталось позади, и в то солнечное утро множество жителей прогуливались по набережной или сидели на парапете, среди которых Клара узнала нескольких работниц с фабрики доньи Инес, которые использовали последние свободные дни перед возобновлением работы, приостановленной из-за гриппа. Она поздоровалась с ними, поговорила только о пустяках, несмотря на то что они всячески стремились выпытать у нее какую-нибудь информацию о сеньорах Вальдес и их планах на будущее.

Она видела, как какое-то судно поднимает якорь и матросы возвращаются на берег, нагруженные свежей рыбой.

Как дети помогают отцам убирать сети и грести на веслах.

Как старики провожают взглядом последний галеон, битком набитый уловом сардин и тунца.

Она перекинулась словом с каждым из них, не выпуская из поля зрения баркасы сеньора, на которого работал Сельсо.

Она чувствовала нетерпение.

Минуты показались ей вечностью, но наконец осознав, что больше ей здесь делать нечего и разговаривать тоже больше не с кем, она решила пойти исполнить взятое поручение, не прячась, но и не афишируя свое присутствие. Она держалась так скромно, что Сельсо едва узнал ее в толпе, когда она собиралась повернуть с набережной к мясной лавке и к аптеке. А узнав ее, решил, что увидится с ней, когда она пойдет обратно.

Но девушка не вернулась.

Не потому, что потеряла интерес, но из-за глубокого убеждения, что все должно происходить само собой. Клара вернулась в замок – с продуктами, завернутыми в бумагу, и полосканиями из аптеки, – твердо уверенная в том, что она попытается еще раз, впрочем, немного обеспокоенная, ведь она понятия не имела, когда представится следующая возможность.

Ей бы хотелось, чтобы это произошло в тот же день или на следующий, но дальше все растворилось в неизвестности, когда донья Инес позвала ее к себе еще до обеда. Они сели на свои обычные места, и сеньора сообщила, что фабрика возобновляет работу.

– Мы снова открываем лесопилку. Дело больше не должно простаивать.

Клара кивнула. Сеньора была права. Только ее фабрика все еще не открылась, и убытки росли с каждым днем.

– Я обдумала идею с консервным заводом. Пока что все у меня вот здесь, – сказала она, понизив голос, и, подойдя к Кларе вплотную, указала на свой лоб. – Но ты – никому ни звука, чтобы никто не узнал.

– Не сомневайтесь, сеньора. Я никому ничего не скажу. Да мне и некому говорить.

В тот же день рабочие получили известие о возвращении на работу. Большинство восприняли это с неодобрением. Клара, напротив, не хотела терять ни секунды, поскольку единственное, что для нее было действительно важно, когда и где она может встретиться с Сельсо. И чтобы время не пропало впустую, в ту же ночь, когда погас свет и слышался только морской прибой, она бесшумно вышла из дома и отправилась неизвестно куда, поскольку не знала, где живет это парень.

Она дошла до порта, потратив меньше времени на дорогу, чем голодная собака, спряталась между баркасами и стала ждать.

Несколько матросов ужинали, сидя вокруг костра.

Она напрягла зрение, и ей показалось, что Сельсо среди них. Он выглядел отстраненным, лежа на земле и глядя в черное небо. Не было ни одной звезды, только серповидная луна далеко от земли. Тут Клара поняла: сейчас или никогда – и срывающимся от волнения голосом попыталась выкрикнуть его имя, но у нее получился только громкий, на весь Пунта до Бико, щелчок языком.

– Это что такое было? – спросил один из матросов.

– Кот, наверное, – ответил другой.

– Посмотрим, может, это алькальд, – высказался третий.

Они рассмеялись и вернулись к своим занятиям.

Клара вышла из укрытия и больше не пряталась. Она села на корму баркаса, похожая на земную сирену. Из-за темноты не видно было, как она дрожит.

– Все в руках божьих, все в руках божьих, – прошептала она.

Вдруг она увидела, что Сельсо встал и пошел прочь. Клара следила за ним взглядом, пока не потеряла из виду.

Она подумала, он должен вернуться к теплу костра, к матросам, и стала ждать, охваченная смятением и противоречивыми чувствами, именно так и было. Она просила Бога, о котором никогда не забывала в своих молитвах, чтобы Сельсо появился снова.

Она поудобнее уселась на корме баркаса.

И задумалась о любви.

Подумала о любви между родителями, но тут же отвергла эту мысль, махнув рукой.

Подумала о любви дона Густаво к донье Инес и представила себе, что эта любовь была безгранична и потому она ждет его до сих пор.

Она подумала о том, что могло произойти с Ренатой, если бы та встретила такого мужчину, как сеньор Вальдес. Она представила это себе с такой отчетливостью, словно они действительно встретились. Она вспомнила о письме, адресованном Ренате, и снова внутри у нее все перевернулось. Время еще не настало, да и Клара была слишком молода и пока не знала, что правда всегда выходит наружу, даже если кто-то всю жизнь пытается ее скрыть.

Она снова задумалась, теперь о Лимите и Марии Элене, о том, что никогда не слышала, чтобы они говорили о мужчинах, но о любви они знали. Она предположила, что, будучи служанками, они могут общаться только с такими мужчинами, как ее отец Доминго. И не было никакого средства и никакой возможности изменить свою судьбу. Несчастья к несчастным, как деньги к деньгам.

В конце концов, устав от собственных мыслей, она пришла к выводу, что никто из этих женщин не смог бы ответить на вопрос Сельсо. Быть может, молодое поколение Вальдесов: Хайме, Каталина и Леопольдо. Хайме был привлекательным молодым человеком двадцати лет. Она знала его как облупленного и восхищалась его элегантностью, но он разбирался разве что в дорогих тканях, из которых были изготовлены его костюмы по индивидуальной мерке, в остальном его не стоило принимать всерьез.

Она не заметила, сколько провела времени в размышлениях – прошли минуты или, может быть, часы. Измученная бессонницей и уже готовая послать все к черту, она вдруг увидела Сельсо в тени уличного фонаря под руку с какой-то сеньориткой профессионального вида. Клару охватила дрожь. Она прокляла и свою судьбу, и эту дамочку и вспомнила, как она впервые встретила Сельсо; сколько раз воображала себе встречу на берегу Лас Баркас и поцелуй среди огромных корзин, ждущих, когда их заполнят рыбой.

У нее не было сил заставить себя уйти оттуда, пока солнце не осветило террасу напротив островов Сиес. Тогда она встала и, полагая, что не полюбит больше никогда и никого в своей жизни, вернулась в замок с сокрушенным сердцем. В тот день она поняла, что плоть мужчин слаба и что нельзя заниматься любовью как ремеслом.

Рассветные лучи солнца, направлявшие ее путь, осветили комья зеленовато-коричневых водорослей на берегу, словно ими вытошнило море, от них шел терпкий запах, привкус которого она ощущала на губах.

Гора писем, которые хранил дон Густаво, занимала весь письменный стол. Он разбирал их одно за другим, раскладывая по датам. Сюда одни, туда другие.

Не все они были написаны в доме на улице Агуяр. Он вспомнил, как, охваченный приступом ностальгии, он просил бумагу и перо и писал их в кафетерии отеля «Алькасар» или на площади де Армас, а то и на Кафедральной площади, где в кафе на террасах так естественно было предаваться тоске, выписывая буквы.

Он раскрыл конверт, достал одно письмо из недавно написанных, и стал читать.

Как такое возможно, Инес? Читаю в газетах о числе жертв испанского гриппа, и у меня кровь стынет в жилах. Берегите себя, береги детей, защищай их, а если ситуация ухудшится, приезжайте в Гавану. Вы всегда здесь желанны.

Он достал другое письмо.

Сколько раз я думал вернуться… я здесь, а ты там, хранительница наследства наших детей. У меня жизни не хватит, чтобы отблагодарить тебя за твою заботу и прекрасное воспитание детей, которое, я уверен, они получают.

Но у меня еще много дел на Кубе. Несмотря на приближающийся финансовый кризис, урожаи сахарного тростника по-прежнему значительные, и вложения не позволяют сейчас покинуть остров. Дело не стоит на месте, ты можешь твердо убедиться в этом, получая прибыль. Я знаю, ты не нуждаешься в деньгах, но мой долг отца и мужа вас обеспечивать.

Дон Густаво не лгал. У него было шесть новых предприятий, среди них одно огромное под названием «Вертьентес» в провинции Камагуэй; всего, вместе с ними, моловшими кубинский сахар впервые, у него было десять плантаций с заводами.

Всю ночь я провел в чужих объятиях, Инес. В объятиях вялых, неосознанных. Только для того, чтобы скрасить мое одиночество, избавить себя от постоянной боли из-за огромного расстояния между нами. То была ошибка. Не более того…

– Всего лишь ошибка, Инес. Близость даже не утомила меня.

Дон Густаво, человек не склонный к повышенной эмоциональности, внутренне извивался, словно гусеница. Кроме стыда, появилось раскаяние, и тут же возникла в памяти Рената в юбке на бедрах.

– Я всего лишь мужчина! – хрипло сказал он, выдохнув эти слова со струей сигаретного дыма.

Мужчина, который теперь жил в Гаване, пестром и ярком городе весельчака Хосе Посады[40], с множеством садов и парков, посещая бесконечные банкеты, театр Такон[41] и воскресные балы в галисийской общине.

– Я всего лишь мужчина! – повторил он, как будто принадлежность к простым смертным оправдывала его неверность в течение двух десятилетий, о которой он не считал нужным поведать своей супруге.