В конце августа 1918 года в Пунта до Бико разразилась эпидемия. В первую ночь после шествия паломников в честь Благословенного Иисуса Страстнотерпца сразу несколько соседей заболели; объяснений этому не было. За неделю целые семьи заразились вирусом, который доктор Кубедо окрестил русским насморком. В Мадриде его называли «неаполитанский солдат», и было большим удивлением узнать, что во всем мире его называют испанским гриппом.

– Вечно мы во всем виноваты, – говорил дон Кастор.

– Потому так происходит, что мы честно признавали, сколько людей у нас умирало, падре, – отвечал доктор Кубедо, который был почти всегда прав.

Испания, сохранявшая нейтралитет во время Великой войны, совершила ошибку, честно информируя о количестве смертей, в то время как на поле боя военные потери скрывали. И никто не интересовался, от чего люди умирали – от пули или от гриппа.

Алькальд[35] Пунта до Бико перед лицом падения численности населения говорил, что вирус завезли матросы, чьи корабли стояли на рейде, а губернатор области запретил пересекать границу с Португалией, потому что популярная галисийская газета «Коррео» обвиняла португальских рабочих в том, что они первыми запустили эпидемию.

Обвинения.

Газеты были переполнены новостями о бедствии, постигшем Испанию. Некрологи множились страницы за страницами. Словесная реклама продвигала таблетки, полоскания, лечебные сыворотки и другие средства, которые можно было купить только в аптеках городов Виго или Понтеведра, поскольку до Пунта до Бико они не доходили. Запрещены были празднования, собрания и любые скопления людей, и алькальд издал приказ, в соответствии с которым надлежало изолировать свиней и кур, а также конфисковать автомобили, чтобы облегчить развоз больных по больницам. Сеньора Вальдес отдала свою машину в распоряжение властей без единого возражения.

Трупы в порту напоминали гору рыбных костей после пиршества бродячих котов. С социальным уровнем тут не считались. Про бедных в газетах не печатали, но они могли утешать себя тем, что богатые тоже болеют. Король Альфонсо XIII и глава правительства, либерал и человек неуравновешенный, Мануэль Гарсиа Прьето, также заболели.

Сын маркизов Рьестра, Сантьяго, умер бесславно, без лекарств и без страданий. Это событие так потрясло донью Инес, что она ночи напролет на коленях молила Святую Деву, чтобы никто из близких не заразился. Но у святой было, чем заняться, и она забыла о сеньоре, потому что одного человека спасти не удалось.

Заболела Исабела.

Сначала женщина жаловалась только на озноб, будто по спине пробегает электрический ток, от которого никак не избавиться, хоть она и закутывается в платки, шали и одеяла. К ознобу прибавился мокрый кашель, когда она выплевывала зеленую слизь в кухонную раковину к ужасу других служанок, которые зажимали рот, чтоб их не вырвало. Наконец, у нее поднялась высокая температура, которую не могли сбить даже растиранием ледяной водой.

Замок сверху донизу охватила паника. Сеньора, которая разбиралась в симптомах, поскольку читала несколько газет за день, приказала продезинфицировать весь дом дезодорантом «Соталь»[36] и после каждой трапезы выпивать стакан молока с пятнадцатью каплями йода.

Исабела провела в своей комнате столько дней, сколько ей было отмерено. Лимита и Мария Элена, много знавшие про эпидемию, но не верившие, что от нее умирают, как об этом писали в газетах, ухаживали за ней утром, днем и ночью. Донья Инес только подходила к двери комнаты и громко разговаривала с ней, поскольку грипп дал осложнение на уши и Исабела стала плохо слышать из-за отита. Сеньора говорила, что не входит в комнату, потому что она единственная, кто не может позволить себе умереть, ведь на ней трое детей, пятьдесят два рабочих, четверо слуг и весь ее род.

– Да еще муж на Кубе, Исабела, и как знать, может, придется ехать за ним, живым или мертвым.

Исабела обратила внимание на количество слуг, упомянутых сеньорой. Она тихо перечислила их по именам: Лимита, Мария Элена, Рената и Доминго – и, поняв, что ее среди упомянутых нет, стала медленно умирать, оставив для прощаний минуты между приступами кашля и колющей болью в груди, которую она толковала, как боль сердца, когда к нему приближается смерть.

– Пусть не говорят, будто сердце не болит.

Это было последнее, что она сказала, потому что так крепко сжимала зубы, что скоро они у нее выпали, и она больше не могла говорить. И не подавала признаков жизни. Лимита и Мария Элена открывали окна настежь, чтобы впустить свежий утренний воздух, омывали ей ноги и спели подобающие случаю кубинские песни. Они снова любили ее, несмотря на неприятности, через которые она вынудила их пройти. Кубинские служанки сообщали донье Инес о состоянии Исабелы, когда рядом с ней не было детей, чтобы не напугать их.

Исабела умерла поздно вечером, в конце лета, в Пунта до Бико. Лимита нашла ее на рассвете, она была тверда, будто якорь, а голову повернула к окну. Она пахла камышовкой[37] и землей, как будто смерти захотелось напомнить ей, откуда она родом. Ее вынесли ногами вперед, укрытую с головой в старые простыни, потому что доктор Кубедо сказал, что мертвые тоже могут заразить живых.

Донья Инес уладила формальности, прождав несколько часов у специального окошка, которое власти распорядились открывать, чтобы выдавать документы на захоронение. Бумаги не хватало – столько было умерших – везде.

– У меня умерла служанка, – сказала она священнику; у нее было сокрушенное лицо и печальный голос.

Она не выдала подлинных чувств. Они были спрятаны в глубине сердца.

Сеньора Вальдес решила, что Исабела должна упокоиться в фамильном пантеоне дона Густаво, где ее имя будет выбито в камне. Там могли поместиться десять могил. Вряд ли он когда-нибудь будет заполнен, а Исабела была фактически членом семьи.

На самом деле Исабела умерла дважды.

Первый раз, когда ушла из своей деревни и больше о ней там никто не вспоминал. Женщина никогда не говорила о родителях, не упоминала ни братьев, ни сестер – ни родных, ни двоюродных, – ни других родственников. Даже когда донья Инес о них спрашивала. «У тебя в деревне ведь кто-то остался, Исабела», – говорила она. «Никого, сеньора», – отвечала бедняжка без малейших признаков горечи. Со временем донья Инес заключила, что это и послужило главной причиной ее преданности сеньорам Вальдес. Она никогда не наводила ни о ком справок, и ею тоже никто не интересовался: семьи, которая хотела что-то узнать о ней, не существовало. И сейчас, когда наступила окончательная смерть, ее хозяйка, как это ни грустно, не знала, куда послать простое извещение, так что она приказала опубликовать его во всех галисийских газетах: быть может, кто-то откликнется. Но ничего не произошло. Исабела умерла уже давно забытая.

Все население замка присутствовало на погребении, кроме Ренаты, Доминго и Клары, которую мать не выпускала из дома целый день под предлогом того, что она может заразиться.

Гроб привезли на кладбище на выделенных мэрией похоронных дрогах, запряженных парой лошадей, уставших проделывать один и тот же путь по многу раз за день. Сеньора Вальдес и ее дети были одеты в черное с головы до ног. Моросил дождь, и холод пробирал до костей.

С тех пор как начались беспрерывные похороны, погребальный звон колоколов отменили, чтобы не пугать людей, живущих по соседству, и соседи не сопровождали семьи, это было запрещено по всей стране, кроме Саморы: там епископ не верил в эпидемию и продолжал служить мессу в соборе, будто ничего не происходит.

Служба длилась едва ли полчаса. Парни, работавшие на кладбище, отодвинули и задвинули каменную плиту так быстро, что у присутствующих сжалось сердце.

– Да будет земля ей пухом! – вздохнула донья Инес.

Ее дети впервые присутствовали на погребении.

– Как это печально, дети мои!

– Смотря, кто умер, – прошептала Каталина, когда они возвращались домой.

– Смотря кто, Каталина?

– Смерть не всегда вызывает печаль. Есть такие, которые заслуживают умереть от булавок в животе.

– Что ты говоришь, девочка моя?

Хайме дал Каталине подзатыльник.

– Ты одержима демоном!

– Дети, дети, прошу вас. Только не сегодня. Каталина, пожалуйста, сохраняй хотя бы минимум приличий, – упрекнула ее донья Инес.

– У нашей семьи нет врагов, которые желали бы нам такой ужасной смерти! – крикнул Хайме.

– Это ты так считаешь, – ответила Каталина высокомерно и презрительно. – Если Клара умрет, нам всем будет спокойнее. А если я умру, вы только обрадуетесь…

Донья Инес перекрестилась, подняв к небу полные слез глаза.

– Как ты можешь… как ты можешь говорить такое? – спросила она, понимая, что упреки ничего не дадут; одержимость демоном – это было слишком просто, чтобы объяснить чувства этой девочки, которую она так любила.

Она вытерла слезы льняным платком, который достала из кармана пальто, и сделала вид, что ничего не слышала. Она не знала ни что сказать дочери, ни как ее исправить, да и желания исправлять у нее в тот момент не было.

Этой ночью, когда души прячутся в безмолвии снов, Хайме, в свои девятнадцать лет считавший себя главой семьи, пришел к матери и сказал, что они должны принять решение: Каталина никогда не изменится, потому что ее кровь отравлена ядом, и что, может быть, настал момент удалить ее из дома и определить в интернат для молодых девиц. Он сам пытался смягчить ее отношение к бедняжке Кларе, однако не было способа ее переубедить. Она ненавидит ее. Так он и сказал.

– Она ненавидит ее всей душой.

– А ты, сынок?

– Я – нет, мама. Она ни в чем не виновата. Клара добрая и красивая. Поэтому моя сестра ее и ненавидит… всей душой, – повторил он.

Мать снова безутешно разрыдалась. Слова Хайме не исчезли, не рассыпались, как зерно из рваного мешка, и через несколько лет ей пришлось вспомнить об этом разговоре.

Все последующие недели после этого происшествия донья Инес тонула в потоке своих размышлений, но ничего путного ей выудить не удалось.

В замке воцарился траур. На самом деле он воцарился во всем Пунта до Бико. Никто не выходил из дома. Слышны были крики чаек, и бродячие собаки были тощими от голода, как сама жизнь, которая едва теплилась в годы лихорадки.

Лесопильня, как и другие предприятия, закрылась; в аптеках не было даже аспирина, а в Барселоне не хватало гробов.

Второй раз после возвращения с Кубы донья Инес почувствовала непреодолимость жизненных обстоятельств. Она пыталась избавиться от чувства одиночества, перебирая воспоминания, однако пустота, оставленная ушедшими, была слишком глубокой. Особенно по утрам, потому что не было Исабелы. Никто не звал к завтраку.

Донья Инес укрывалась в библиотеке замка, чтобы избежать постоянных споров с дочерью. Когда Клара видела там свет, она бежала к сеньоре, как будто их влекло друг к другу как магнитом нечто такое, что невозможно описать словами. Сеньора Вальдес искала в девочке ту любовь, которую не получала от Каталины, а Клара, возможно, чувствовала в ней мать, которую ей хотелось бы иметь. Так что по вечерам, после ужина, они разговаривали вдвоем или читали книги. Донья Инес никогда не спрашивала, как она вошла в замок и знает ли мать, что ее нет дома. Она не делала этого, потому что на самом деле ей хотелось, чтобы девочка была с ней.

Порой они умолкали, искоса поглядывая друг на друга, словно ища взаимного утешения, такого необходимого обеим, чтобы продолжать жить.

– Я бы хотела проститься с Исабелой, – сказала Клара в один из таких вечеров.

– Никто не смог с ней проститься.

– Я бы пошла на кладбище, но мать меня не пустила. Она говорила о ней ужасные вещи…

– Что она говорила?

– Что Исабела всегда ей завидовала, потому что она в молодости была красавицей.

– Она такой и была, – ответила донья Инес.

– Я всегда видела ее грустной, потерянной и всем недовольной. – Она слегка повела плечами, словно оправдывая мать. – У нее на это были причины.

– Да, причины были, – вздохнула донья Инес, не зная, что сказать.

– Бедным недостает ума. И поэтому мы бедные.

– Почему ты так говоришь? – донья Инес нахмурилась.

– Мы убиваем друг друга, вместо того чтобы помогать и жить лучше. Вы…

Донья Инес упрекнула ее, как делала всегда, когда девушка обращалась к ней на «вы».

– Вы, – настойчиво повторила Клара, – добрый человек, который помогает бедным. Я сама видела это на фабрике. Никто мне об этом не рассказывал. И все-таки…

– Все-таки что?

– Когда арестовали Сантиагинью и ее товарок, работницы вас ругали. Говорили, если бы вы приняли большее участие, те женщины не попали в тюрьму, если бы да кабы… У меня душа болела за вас, ведь я знаю, вы навещали их в тюрьме чаще, чем их собственные семьи. Они не знают, что это такое – когда тебя никто не любит. Я знаю.

– Иди ко мне, моя девочка.

Донья Инес обняла ее и крепко прижала к груди, охваченная жалостью. Она никогда не слышала, чтобы кто-то так откровенно говорил, как ему не хватает любви.

– Я люблю тебя, – прошептала донья Инес.

– Спасибо, сеньора.

– Никогда не благодари того, кто тебя любит, за любовь, а то получается, что ты этого не достойна.

Женщины разомкнули объятия, и когда Клара успокоилась, донья Инес вернулась к жалобам работниц. Это было ударом для нее, ведь она и в самом деле делала гораздо больше того, чтобы просто любить всех и каждого из тех, кто у нее работал. Она знала их по именам, была знакома с их семьями, интересовалась жизнью стариков и тех, кто работал в их домах.

Она навещала их, когда они болели, приносила утешение, тепло и еду, когда видела, что они голодают.

– Но я столько заботилась о них!

– Донья Инес, донья Инес, – умоляла Клара, – я плохо объяснила. Не было ни одной, кто бы вас не любил. Наоборот! Они ругали воровок.

– Не беспокойся, я поняла тебя правильно. По совести говоря, я делала все, что от меня зависело, но я не могу повлиять на судью, который вынес приговор.

– Донья Инес… – вдруг сказала девушка.

– Слушаю тебя.

– Нет, нет, ничего, – Клара смутилась.

– Я слушаю, девочка. Что ты хотела мне сказать?

– Вы никогда не думали вложить деньги в торговлю морепродуктами?

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что она приносит много денег в Пунта до Бико.

– Откуда ты знаешь?

– Слышала от работниц. У некоторых мужья работают на консервном заводе и хорошо зарабатывают.

– Море так жестоко, Клара.

– Они тоже так говорят, но вы видели эти баркасы и этих матросов? Они ежедневно прибывают, груженные сардинами. Консервные заводы не остановлены. Вы можете попробовать.

– Неплохая мысль, – задумчиво проговорила сеньора Вальдес.

– Я выполню любое поручение, чтобы помочь вам.

Донья Инес улыбнулась и встала с козетки.

– Мы назовем фабрику «Светоч», – вполголоса сказала она, глядя куда-то вдаль.

Клара не знала, что эти слова навсегда изменят ход истории семьи Вальдес.

Донья Инес попрощалась с Кларой и погрузилась в поток противоречивых размышлений. То, что сказала эта девочка, не было детским лепетом: Клара обдумывала ситуацию с тех пор, как оборот капитала в банках снизился до ритма морского трафика. Многие семьи, жившие торговлей из заморских колоний, видели, как оскудели их счета, в то время как производители консервов увеличивали свои вложения в такой же пропорции. Такое происходило, например, со вторым поколением семьи Сардина. Или с семьей Руисеньор Монтеро. Или с Барба Пелаес, у которых была еще и своя судостроительная верфь.

Донья Инес восхищалась ими не за то, чем они владели, но за то, что они сумели не разориться, а продолжить дело и оставить его в наследство. Это приводило ее в восторг, но она никому в этом не признавалась, да и некому было признаваться, хотя она по-прежнему доверяла дону Кастору, пусть даже тот и насплетничает обо всем дону Густаво. В ее тогдашнем положении ей бы хотелось, чтобы рядом был муж, который разбирался во всех этих вещах. В конце концов, первое состояние семье принесло море. Теперь, думала она, море снова предлагает ей ключи от богатства, и дон Густаво возник в ее памяти как предмет ее почти утраченной любви.

Единственным утешением для нее было знать, что он жив. Не было вестей о том, что смертельный грипп добрался до Кубы на каком-нибудь грузовом судне или на корабле с эмигрантами, так что ее мужу не грозило умереть от пневмонии одиноким и покинутым, даже если одиночество и покинутость были его нынешним состоянием.

Довольно часто донью Инес охватывало раскаяние из-за того, что она уехала, оставив его там одного. Она чувствовала себя виноватой. Любить молча и страстно желать – не одно и то же, но она продолжала жить именно так: она любила только этого мужчину, с которым каждый вечер одиноко беседовала на террасе Сиес, которого ждала на рассвете, представляя, как он поднимается по деревянной лестнице, неся розу и поцелуи.

В тот вечер донья Инес впервые всерьез осознала, что лесопильная фабрика закрылась. Клара осталась в библиотеке одна. Ее немного беспокоило то, что она решилась докучать сеньоре, однако общение с ней делало ее счастливой. Такие моменты были для нее самыми прекрасными в жизни. Ей нравилось, что она может проскользнуть в замок, почти всегда с одобрения Марии Элены и Лимиты, которые закрывали на это глаза, зная, как хорошо Кларите среди книг. Сами они понять этого не могли, но им нравилось видеть, как дочка служанки умеет читать, писать и вести подсчеты ежедневных расходов.

Девушка подошла к стеллажу и достала книгу Пондаля.

Это было прекрасное издание сборника поэм «Шум сосен», опубликованное издательством «Латорре и Мартинес» в 1886 году. Вдруг из книги вывалился пожелтевший от времени кусочек бумаги, сложенный в несколько раз и тщательно засунутый за суперобложку, он плавно опустился на пол, словно лепесток мака.

Клара подняла его с пола, аккуратно развернула и прочитала имя женщины, к которой были обращены строчки следовавшего за именем письма.

Рената.

Клара почувствовала, как внутри у нее все перевернулось; она бросилась бежать из замка домой, в родительскую хижину. Она спрятала тайный листок, не зная, что настанет день и ей придется снова прочитать это письмо, оглядываясь на прошедшие годы.