– Хочешь работать у меня? – опрометчиво предложила донья Инес, напрасно полагая, что это не имеет большого значения. – Тебе уже пятнадцать. Ты умеешь читать и писать.

– Я и считать умею, донья Инес.

Они возвращались из школы в Пунта до Бико, где учились Хайме, Каталина и Леопольдо.

– Это серьезный задел на будущее! Ну, а тебе-то самой нравится такое предложение?

Девушка ни секунды не помедлила с ответом.

– Я была бы счастлива.

– Как приятно слышать это от тебя! – воскликнула сеньора Вальдес.

– А вы думаете, родители мне разрешат?

– Предоставь это мне. Но ты должна мне обещать: не забывай получать новые знания и все, что ты заработаешь, отдавай родителям.

– Я вам обещаю, – ответила девушка.

В тот же вечер донья Инес поговорила с Ренатой. Та подметала в доме, когда сеньора постучала в дверь. Доминго и Клара ужинали тем, что оставалось от ужина в замке. Как только девочка увидела ее, она просияла от радости, но донья Инес тут же отвела глаза и сказала ей лишь пару слов, чтобы не ставить хозяев в неудобное положение. Она вежливо поздоровалась с охранником и отвела в сторону Ренату, чтобы изложить свой план, касающийся ее дочери.

– Учитывая ее природный ум, у нее может быть многообещающее будущее.

– Откуда вы знаете про ее природный ум? – спросила Рената.

– Достаточно на нее посмотреть. Хочешь сказать, ты этого не замечаешь? Она изголодалась по знаниям, по обучению.

– Изголодалась, да, – повторила служанка. – Изголодалась.

– Подумай об этом. Если хочешь, поговори с мужем, – подсказала донья Инес.

– Он-то здесь причем?

– Рената, не будь такой. Он отец твоей дочери.

Рената пристально смотрела на фасад замка, и все океанские приливы забурлили у нее внутри. Силы природы сотрясали ее естество.

– Забирайте ее, – вдруг сказала она.

– Это значит да? – удивленно спросила сеньора Вальдес.

– Да, – ответила Рената. – И хватит об этом.

Она повернулась и исчезла, словно черный призрак.

На донью Инес нахлынул вихрь эмоций. Она улыбнулась, испытывая удовлетворение от того, что ей без скандала удалось вытащить девочку из этого дома, где у нее была скудная жизнь среди пустых бутылок, хриплой брани и побоев.

Никто из детей доньи Инес не проронил ни слова, когда мать рассказала им новость. Только Хайме через несколько дней спросил, не нуждается ли эта девочка в деньгах.

– Ей не повезло родиться в такой семье, как наша, сынок. Вы никогда ни в чем не нуждались, а ближнему надо помогать. Если эта девочка не будет работать, она всю жизнь проживет в служанках, как ее мать.

– Каталина будет ревновать, – сказал Хайме, стараясь выглядеть равнодушным.

– К кому?

– К Кларе. Она и так говорит, что ты больше занимаешься ею, чем нами.

– Какая ерунда! Ты тоже так думаешь?

– Я – нет, мама.

Донья Инес почувствовала, что на самом деле было скорее «да», чем «нет», и что его комментарий содержал в себе мысль, которой она подсознательно избегала. Она любила всех своих детей, однако бывали моменты, когда в глубине души она понимала, что Каталина не разделяет ее любви. Поведение девочки становилось все хуже. Она дерзила братьям, служанкам и ей самой. Годы в Пунта до Бико, колледж для детей из хороших семей и время, ей посвященное, не дали никаких результатов. Последний выпад совпал с ее пятнадцатилетием: когда донья Инес преподнесла ей длинное бальное платье, она небрежно бросила его на пол и крикнула: «Я такое не надену!»

Донья Инес объясняла все переходным возрастом. Она даже подумывала, что девушка, возможно, влюблена в какого-нибудь мальчика, который не ответил ей взаимностью, и в отместку презирает всех остальных.

В то воскресенье, во время сиесты, после мессы и обеда, когда она собрала всех за столиком в гостиной у камина, она попыталась вызнать, что за трудности в жизни испытывает Каталина, однако та ткнула в нее указательным пальцем:

– Занимайся своим делом! И не лезь в мою жизнь!

– Каталина…

Девушка вышла из гостиной, а у доньи Инес остался горький осадок от разрыва связи с дочерью, привкус гнева на нёбе и желание написать отсутствующему отцу – пожаловаться на сиротство, на которое он их обрек. Ей хотелось расплакаться, надавать дочери по щекам и одновременно обнять ее.

Да, ей хотелось, но она лишь подавила вздох и пошла искать Каталину по всем помещениям замка, пока не нашла в башне последнего этажа, куда никто не заходил. Дон Густаво хранил там упакованную жизнь своих предков. Личные вещи, оставленные там перед отъездом на Кубу, которые он обещал сохранить как частицу памяти о своей семье. Мебель, накрытая пыльными простынями, закрытые чемоданы, в основном пустые, но были и заполненные одеждой, обувью, пальто для холодной погоды, шерстяными платками. Свет сюда едва пробивался. Сквозь слуховое окно проникали лучи вечернего солнца, виднелась буйная растительность сада, окружавшего замок.

– Каталина, перестань прятаться.

– Уходи.

– Каталина, я хочу с тобой поговорить.

Молчание.

– Каталина, – повторила она, – я хочу, чтобы ты знала…

– Я не буду тебя слушать.

Она услышала, что девочка плачет, забившись в пыльный угол и обхватив руками колени.

– Ты плачешь.

– Тебе до этого нет дела.

– Как это, мне нет дела? – донья Инес чувствовала себя уязвленной.

– Тебя волнует только служанкина дочка.

– Ничего подобного, Каталина!

Донья Инес села рядом с ней и погладила ее по голове. Она вытерла ей щеки, мокрые от слез, и сказала те слова, что прорастают в душе каждой матери. Она произносила их, стараясь убедить девочку в том, что на первом месте в ее жизни всегда будут дети и что нет ничего более жестокого, чем чувствовать их равнодушие, нелюбовь и отстраненность. Она сказала, что была бы счастлива, если бы ее дочка в конце недели тоже приходила на фабрику, потому что она и только она унаследует семейное дело.

Подобное предложение только еще больше возбудило демонов, которыми была одержима Каталина. Она встала и, глядя на мать злыми глазами, сказала:

– Я не собираюсь работать. Это для бедняков.

Она швырнула матери эти наглые слова и вышла из башни.

В тот момент донья Инес почувствовала, что между ними выросла невидимая стена, разделившая их навсегда, а в душе поселилась неизбывная боль, которую причиняют неблагодарные дети.

Когда Клара начала работать на фабрике, ее красота уже оформилась. Она была высокая и стройная. Упругая грудь виднелась под блузкой или вытянутым свитером, которые она носила с юбками коричневого или темно-зеленого цвета. Скромность одежды несколько компенсировали голубые глаза. Когда донья Инес увидела ее в этих бедняцких одеяниях, то подумала, не подарить ли ей что-нибудь из одежды, отвергнутой Каталиной. Но сделать это надо было так, чтобы не ранить ни свою дочь, ни Ренату, которая чем дальше, тем больше мрачнела. Возможно, она просто ревновала: ей никогда не предлагали стать работницей на фабрике, с зарплатой, расписанием и выходными днями.

С тех пор как донья Инес встала во главе дела, условия для рабочих поменялись. Не то чтобы раньше они были плохими, однако Фермин, управляющий, не вникал в потребности женщин. Сеньора Вальдес была первой во всей провинции, кто установил часы отдыха для женщин, которые только что родили. Она организовала подобие яслей, где младенцы спали в шерстяных гамаках под присмотром не желавших сидеть дома пенсионерок. Она была ярым поборником чистоты и конфликтовала с властями, пока не добилась того, чтобы производственные отходы не попадали в море. Она придумала систему сбора мусора, которую взяли на заметку и другие производства провинции, которыми всегда управляли мужчины. С самого начала она понимала: ей будут чинить препятствия, но она приехала с Кубы, так что в Пунта до Бико она не сможет потерять больше, чем уже потеряла в Испании.

Владельцы соседних предприятий с трудом принимали изменения. Тем более, если они исходили от женщины. Они только и знали, что говорить о войне в Европе, остальное их интересовало постольку поскольку. Испания не понесла потерь в этой схватке, однако из-за ее нейтралитета наступили скудные времена, вызывавшие ропот недовольства. Работницы фабрик творили у себя на кухне чудеса. Дюжиной яиц, стоившей три песеты, они кормили семью блюдом, куда вместо курицы клали турнепс, который выращивали на заднем дворе.

По правде говоря, в замке никто не голодал, и это было видно по тому, как выглядели служанки и сама Клара, которая в первый день пришла на работу в своей обычной скромной одежде, но лицо и руки были вымыты, а волосы, собранные за ушами, заколоты гребнем.

Фермин вышел им навстречу. Все знали, что она дочь служанки сеньоры Вальдес, но ее никогда не видели рядом с сеньорой, и это сразу же поставило ее на другую ступень. Управляющий старался изобразить, что ничего особенного не происходит. Однако невозмутимое выражение лица удалось ему плохо. Сразу стали судачить, что девушка похожа скорее не на дочь служанки, а на приемную дочку сеньоры. Она пришла чистенькая и после горячего завтрака – подробность, которую могут заметить только люди, знакомые с голодом. Они шептались, что Клара появилась на фабрике отнюдь не для того, чтобы обрабатывать древесину вручную, а для того, чтобы подслушивать разговоры работниц и докладывать, что они замышляют.

– Ну и ну, а ведь сеньора привела свою дочь! – говорили они.

Клару определили под руководство Рехины Ганс – у той были широкие запястья и пальцы, деформированные преждевременным артрозом. Она взяла ее под руку и повела показывать лесопилку. Они прошли помещения, где на просушке стояли деревянные корпуса судов, миновали склады с огромными печами и механизмами, которых девочка раньше не видела, потому что старые работницы, учившие ее читать, показывали ей только столовую, где они собирались, чтобы поесть завернутого в газету хлеба; потом Кларита вытаскивала ее из мусорного бака, чтобы практиковаться в чтении и изучать орфографию.

Она поняла, что женщины работали в одном крыле здания, мужчины – в другом, но не решилась спросить почему. Она также не догадывалась о том, что мужчины смотрят на нее не просто так, а с любопытством, вызванным желанием. Она думала только о своем будущем и о том, что нельзя упустить представившуюся возможность. Еще она думала о том, что у нее счастливая судьба, потому что она родилась в замке сеньоров Вальдес, хозяйка которого – прекрасная донья Инес. Она была знакома с другими семьями и другими хозяйками и знала дочерей служанок, которые были вынуждены торговать собой в порту за несколько рыбешек, а иногда за монетку.

– Теперь, когда ты увидела всю фабрику, скажи мне, где бы ты хотела работать? – спросила Рехина Ганс, отвлекая ее от раздумий.

Клара, естественно, не знала, что отвечать, и ответила словами, которые услышала от сеньоры: она должна помогать родителям, но она ничего не умеет, только читать, писать и делать двухэтажные подсчеты. Работница не поняла, что значит двухэтажные подсчеты, и пошла искать Фермина, чтобы тот решил вопрос. Управляющий, человек весьма сообразительный, определил Клару измерять древесину и подсчитывать доски лотами по сотне килограмм. Кларе это показалось подходящим.

Прежде всего следовало узнать, кто на фабрике командует. Она быстро усвоила, что кроме Фермина и доньи Инес важный голос здесь имела Сантиагинья[32]. Ее звали так, потому что она старалась облегчить жизнь слабых и немощных. У нее была густая шевелюра, собранная в высокий узел, и усы, как у мужчины, она была вдовой и матерью четверых сыновей. Этой воительнице за справедливость понадобилось всего несколько недель, чтобы подружиться с Кларой и попытаться выпытать у нее правду о доне Густаво, отсутствие которого никто не мог толком объяснить. Она сразу же поняла, что девочка ни о чем не имеет понятия. Она не только не была с ним знакома, но никогда не слышала, чтобы о нем говорили, и не знала, почему он остался на Кубе и когда вернется.

– Про все, о чем я тебя спрашивала, ни слова сеньоре, да? – предупредила Сантиагинья, глядя на нее кошачьими глазами и подмигивая, что немного напугало Клару.

Ничего не добившись от Клары, Сантиагинья оставила ее на длинной скамье, где работницы обедали, касаясь друг друга локтями и обсуждая тяготы военного времени. Пустые желудки все больше заявляли о себе в мастерских, на фабриках, в гавани. Клара накрепко запоминала все, что слышала, и после работы уходила гулять в порт, где, слушая, о чем говорят люди, убеждалась: то, о чем судачили женщины на фабрике, правда.

Испания превратилась в кладовую Европы. Фабричные работницы узнавали, где хранились продукты, и устраивали налеты с целью ограбления, унося овощи, уголь, сахар и муку, чудовищно выросшую в цене. Их так ни разу и не поймали.

Клара никогда никому не раскрыла, что Сантиагинья и еще четыре работницы фабрики собирались обчистить склад одного из самых могущественных спекулянтов провинции, бессовестного типа, который скупал все, чего всем не хватало, и отправлял поездом в Мадрид, подкармливая столицу, в то время как Пунта до Бико и окрестности умирали от голода. Девушка из первых рук узнала о планах работниц и молча их благословила. Она посчитала, что такой план справедлив, и не произнесла ни звука.

Преступление назначили на 6 мая 1917 года, собираясь выдвинуться на рассвете. Группа направилась к складу заморских товаров, они вскрыли дверной замок и вынесли все, что поместилось в руках и сумках. Они шли на дело, вооруженные палками и мотыгами. К счастью, им не пришлось ими воспользоваться, а то последствия могли быть гораздо хуже.

Группа из пяти женщин была задержана и связана комиссарской портупеей. Новость дошла до газет, тем более что в тот же день произошло несколько подобных случаев в различных провинциях. В Оренсе налетчики остановили жизнь в городе, оставив его без торговли, транспорта и газет. Донью Инес разбудили, когда солнце осветило террасу Сиес, и уже в комиссариате она сделала работницам строгий выговор.

Когда они возвращались из комиссариата, донья Инес заговорила о происшествии, чтобы выяснить, знала об этом Клара или нет, и если знала, то почему ничего не сказала. Когда они дошли до холма Святого Духа, девочка созналась. К удивлению сеньоры, у нее было полно аргументов. На их выслушивание ушло много времени, причем Клара с начала до конца изложила их, не переводя дыхания и не сделав ни одной паузы. Она говорила настолько убедительно, что в тот же день сеньора Вальдес отдала управляющему приказ, который не подлежал обсуждению.

– Пока не кончится война, мы будем получать меньше, чтобы эти женщины ели больше.

Так и получилось: рабочие лесопильной фабрики в Пунта до Бико стали получать по пять песет в час. Донья Инес лично донесла до них свое распоряжение, чтобы от них не ускользнула ни одна подробность, и подчеркнула одну вещь, обращаясь к мужчинам.

– Вас я прошу не пропивать в кабаках свою повышенную зарплату. Женщины, смотрите за ними, чтобы они не пили. Если замечу, что кто-то выпил, дневное повышение зарплаты будет заморожено.

Со временем донья Инес узнала, что мужья делали то, что им нравится, и жены никак не могли на это повлиять, так что она оставалась глуха к тому, что то одного мужа, то другого видели на рассвете таким пьяным, как будто он выпил целую бочку вина.

Дежурные стукачи докладывали ей о том же.

– Передай ему от моего имени: поймаю – убью.

Было прекрасно известно, что она и мухи не убьет, однако в гневе она внушала страх.

Сантиагинья и другие нападавшие на склад так никогда и не вернулись на фабрику. Какое-то время они провели в тюрьме, откуда вышли с тощими животами и лицами, испещренными морщинами.

Великая война закончилась, поскольку ни одна война не длится сто лет, однако бывает любовь, которая длится всю жизнь.

Годы, проведенные в Гаване, не прошли напрасно.

Город по-прежнему овевал нежный ветерок, так непохожий на бриз в Пунта до Бико, и приятно ласкал дона Густаво, когда тот завтракал.

В то утро он держал в руках ворох писем от доньи Инес. В положенное время он ответил на все.

Он попросил служанку Мерседес принести чистые листы бумаги и перо, которым подписывал документы.

Моя дорогая супруга,

В тот самый момент, когда я собирался написать тебе, мне принесли твое письмо, взволновавшее мою душу. Каждый день я думаю о том, когда мы увидимся снова.

Гавана меняется в зависимости от политических событий. Президент Менокаль сделал для страны кое-что хорошее, например приравнял песо к доллару.

У нас по-прежнему много эмигрантов, «Юнайтед фрут компани» использует пеонов[33] с Гаити. Галисийцы тоже приезжают, изможденные и согбенные, спасающиеся от кубинского солнца с помощью соломенных шляп. Они рассказывают, что североамериканские компании платят тем, кого они держат на контракте, – они называют их ганчо[34] – чтобы те убедили наших соотечественников эмигрировать. Это понятно: когда не хватает хлеба, остается только эмиграция.

Моя дорогая Инес, хочу сообщить тебе нечто очень важное. Торговля алебастром провалилась по причине слишком хорошо известной среди мужчин. Это не моя вина. Вина лежит на противозаконных методах управляющего. Его страсть к игре, алкоголю и мулаткам разорила наше предприятие. Он брал деньги, откуда не имел права брать, платил женщинам наличными с несуществующих счетов, пил круглые сутки. Когда все эти махинации открылись, было уже поздно. Мы разорились.

Знаю, тебе наверняка понравится, что я вложил деньги в производство сахара вместе с несколькими арендаторами из Овьедо, которые пребывают в процветании.

Плодородие здешней земли не имеет границ. Вот и печать говорит: «Если так пойдет и дальше, мы засеем сахарным тростником патио наших домов».

Время сейчас чрезвычайно благоприятное для урожая, поскольку война в Европе уничтожила посевы сахарной свеклы по всему континенту, а крестьяне покинули поля и ушли воевать. Сейчас все зависят от кубинского сахара. Через год торговля принесет более чем двести тысяч долларов, и доход будет расти.

Я хочу попытаться поднять это новое дело. Надеюсь, ты сможешь меня понять.

Он знал, донья Инес громко вознесет к небесам молитву, а возможно, ее удар хватит, стоит ей только представить его на главном сахарном заводе, однако война дала ему эту новую возможность. И он не собирался ее упускать.

Он запечатал конверт и попросил Мерседес принести еще кофе.