«Если боишься, что не выдержишь ответа, не задавай вопроса». Сколько раз она слышала эти слова от своей матери, доньи Лоры, никогда не забывая, что та была первой, кто ей это сказал. Ей так и хотелось спросить: «Зачем ты так говоришь, мама? Разве есть ответы, которые невозможно стерпеть?»

Но донья Лора умерла.

Время было упущено.

Жизнь стала другой.

Донья Инес скрестила пальцы, пытаясь обмануть себя, но почтальон Закариас заверил ее, что не пришло ни одного письма в конверте с кубинской маркой.

– Скоро придет, – сказала сеньора.

Она через силу улыбнулась, чтобы не показать ни единого признака отчаяния, озабоченности или тревоги, которые могли бы обнаружиться в Пунта до Бико.

Почтальон был человек тактичный и сдержанный. Он чрезвычайно высоко ценил донью Инес, поскольку накануне каждого соблюдаемого праздника она угощала его бокалом вина, и Закариас, который редко общался с соседями, с благодарностью его принимал.

В тот день он уходил огорченный тем, что расстроил сеньору Вальдес, хоть она и пыталась это скрыть. Никто не должен был узнать, что уже длительное время для нее нет ни одного письма.

До того как в 1915 году письма перестали приходить, дон Густаво имел обыкновение писать жене и детям раз в месяц. Он беспокоился о них, справлялся о том, как идут дела на фабрике, и сообщал о своих делах на острове, всегда снабжая сообщения политическими или военными новостями. Но потом все изменилось, и донья Инес вот уже пять месяцев не получала от мужа никаких вестей, разве что он периодически беседовал с Фермином, и она подслушивала эти разговоры, стоя за дверью бывшего кабинета дона Густаво, в котором теперь расположился управляющий. Она слышала, как они говорили о ней. Фермин докладывал хозяину, что сеньора начала интересоваться делами и, как только ей позволяли обстоятельства, приходила на фабрику проверять, как идут работы. Он также добавлял, что работницы молятся на нее, потому что она дарит им книги.

Что отвечал сеньор Вальдес, ей узнать было не суждено.

– Почему он мне не пишет? – постоянно думала она.

Она закрыла калитку из кованого железа, и наихудшие предположения смутили ее покой. Она представляла себе, что другая женщина завладела его вниманием. Она видела, как он целует ее, гуляя по площади, где столько раз донья Инес прогуливалась под руку с мужем. Она видела его в постели, которая когда-то была супружеской, в объятиях другой. Недоверие ранило ее, словно нож, тем более что у нее не было никакой возможности проверить свои подозрения.

Она глубоко вздохнула. Вытерла слезы. Она была вынуждена держать голову высоко, чтобы продолжать жить в замке, который в большей степени принадлежал ей, чем семье мужа.

Как к своей собственности она относилась и к лесопильной фабрике. Фермин не лгал, когда говорил о ее интересе к делу, которое унаследуют ее дети. Вскоре после того, как в 1914 году началась война, которую называли Великой войной, она перестала быть просто наблюдателем и присвоила себе некоторые полномочия, ни у кого не спрашивая разрешения. Разумеется, это вызвало сопротивление управляющего, который вообразил себя владельцем и хозяином фабрики наравне с доном Густаво, хотя не был ни тем, ни другим. Со временем у Фермина не было другого выхода, как признать право сеньоры Вальдес делать или не делать что-то по ее усмотрению. Историю можно написать как справа налево, так и наоборот, однако непреложная правда состояла в том, что донья Инес сама занималась делами.

Так и не получив утешительного письма, донья Инес вернулась к своим обязанностям. Дверь в замок была закрыта. Она бывала крайне недовольна, если служанки не выполняли ее приказы.

– Я хочу, чтобы эта дверь всегда была открыта! Даже если идет дождь, на улице холодно или дует ветер. Сколько раз я должна это повторять, Исабела?

– Но собаки все испачкают… – попыталась оправдаться женщина.

– Глупости, причем тут собаки?

Донья Инес хотела, чтобы ее дети входили и выходили, когда им вздумается, а собаки бегали по дому, пусть даже пачкая ковры.

Она хотела живой жизни.

Но особенно ей хотелось, чтобы дочке служанки не надо было звонить в дверь, чтобы войти, и она объяснила это Исабеле:

– Я люблю, когда эта девочка приходит в мой дом, – сказала она.

– Она нищенка. Вы разве не видите, какая она всегда грязная и оборванная?

– Ничего подобного! – отрезала донья Инес. – Зато девочка очень умная.

– Ну, если вы так говорите… – пробормотала служанка.

– Вот именно, я так говорю, Исабела. А тебе лучше помолчать.

Исабела, самая первая служанка в замке, уже давно увяла, и ее характер за восемь лет жизни в Испании после возвращения с Кубы испортился настолько, что с ней никто не разговаривал. Ни Лимита, ни Мария Элена не говорили ей ни слова, чтобы не нарваться на крик, оскорбление или перекошенное от злобы лицо. Исабела называла их негритянками, обвиняла в том, что они плохо исполняют свою работу, и использовала любую возможность, чтобы сделать выговор. Однако донья Инес, зная обо всем этом, никогда их не ругала, поскольку, несмотря ни на что, ей необходимо было слышать кубинский акцент: это помогало ей уменьшить душевные страдания.

Это было не единственным изменением, которое она ввела сразу после возвращения. Ей хотелось, чтобы замок был наполнен музыкой, и она купила граммофон. Он чудесным образом успокаивал плакавшего по ночам Леопольдо, которому очень трудно было привыкнуть к этой земле, сотрясаемой бурями, от которых он просыпался посреди ночи. Он пугался сильного ветра и молний, освещавших комнату, искусно обустроенную матерью, точно знавшей, что она больше не сможет зачать мальчика.

Она никогда не думала о том, согласился бы дон Густаво с ее решениями или нет. На этом этапе жизни донья Инес поступала так, как считала нужным, и единственное, что ее по-настоящему волновало, – это обучение детей.

И чтобы они не эмигрировали на Кубу.

Это тоже ее беспокоило, и потому она делала все возможное, чтобы не пробудить в них ностальгию по далекому острову. Она запретила служанкам пересказывать легенды, ходившие в тамошних усадьбах, и редко вспоминала об отсутствующем отце. Конечно, ей приходилось отвечать на вопросы Хайме, более всех привязанного к отцу и хранившего воспоминания о Гаване.

Возможно, настанет день, и она расскажет сыну всю правду о том, что произошло в ту ночь, когда она решила покинуть Кубу, а его отец отказался, ответив на три вопроса своей супруги.

– Я остаюсь, – сказал он жене. – Я не могу уехать в Галисию.

– Почему?

– Потому что у меня есть обязанности.

– Ты имеешь в виду торговлю алебастром? – спросила она.

– Да, я не могу все бросить еще раз, – ответил он.

– А твои дети?

– С кем еще им будет лучше, как не с тобой? – заключил дон Густаво.

Больше они к этому не возвращались.

Еще до рассвета, в ночь с 8 на 9 декабря 1907 года, осознав, что она возвращается в Испанию одна, донья Инес пришла на набережную Гаваны, села на парапет и расплакалась.

Глядя на корабли – одни поднимали якорь, чтобы уплыть с острова, другие прибывали на остров, – она окончательно поняла, что счастье – это всего лишь мираж.

«Для чего столько всего…» – подумала она.

Столько надежд, столько молитв, столько всего отдать мужчине, который по закону навсегда останется ее мужем и отцом ее детей, согласно свидетельствам о рождении.

«Для чего, Господи!» – крикнула она, глядя на чернеющий ночной горизонт.

Она снова увидела крыс, засуху в усадьбе, пыльную дорогу. Все прожитые события она истолковала как знаки.

«А теперь… – сказала она себе, вытирая щеки, мокрые от слез, – настал момент, чтобы их правильно истолковать».

Оставалось лишь отдать несколько мелких распоряжений служанкам и можно было отбывать в Испанию. Они уехали, как и было решено. Больше их ничего не держало.

За несколько дней до прибытия в порт Виго того самого корабля, на котором плыли сеньора Вальдес, ее дети и служанки, Рената узнала о рождении Леопольдо. Новость исходила от Фермина, который поделился ею с доктором Кубедо, а тот, в свою очередь, со священником Кастором, а священник по окончании мессы сообщил об этом пастве, и какая-то болтунья прихожанка, услышав эту весть, принесла ее Ренате.

– Знаешь, из-за чего шум-гам? Твоя хозяйка возвращается в Испанию и везет с собой еще одно новорожденное создание. Ты в курсе?

– Я знала, что она беременна, но что родила, не знала, – ответила та.

– Уже родила. Только что сказали.

– И кого она принесла?

– Мальчика.

– И теперь возвращается в Пунта до Бико? – с любопытством спросила Рената. – Ты уверена?

– Поэтому и шум, – ответила сплетница.

У Ренаты перехватило дыхание. Прошло семь лет с того дня, как она выбрала для своей дочери судьбу, не похожую на ее собственную.

Семь лет она не видела дочку и ничего не знала о ней, кроме того, что читала в скупых строчках, которые присылала донья Инес.

Семь лет. Год за годом.

Она больше не произнесла ни слова, и болтушка прихожанка тоже. Гнев закипал в ней, когда она думала о том, что жена дона Густаво зачала от него еще одного ребенка.

Разумеется, никто никому не рассказал, и в Пунта до Бико никогда не узнали, что донья Инес родила среди полчища крыс.

До сочельника 1907 года оставалась пара дней. Темнота окутала окрестности, когда донья Инес с детьми преодолели холм и оказались у самого края имения дона Густаво. Ограда была другая, но это не помешало донье Инес узнать границы владений. Деревья простирали над ними свою тень. Донья Инес почувствовала глубокую печаль.

– Что с тобой, мама? – спросил Хайме.

– Ничего, сынок. Я очень рада вернуться домой. И поэтому так взволнована, – солгала она.

– Мы уже близко? – снова спросил сын.

– Совсем близко, сынок. Совсем близко, – повторила она, когда они проезжали вдоль колючей изгороди, спускающейся с холма Святого Духа до самого замка.

У нее сердце готово было выскочить из груди, когда автомобиль резко остановился у главного входа.

– Семья прибыла! – крикнул водитель, вылезая из машины.

Каталина и Хайме выскочили из автомобиля, как два жеребенка, закусившие удила.

– Дети, подождите маму! – велела донья Инес, которая несла на руках Леопольдо, завернутого в одеяло для защиты от холода.

Сеньора ждала, что Рената выйдет им навстречу, однако той ночью царила мертвая тишина. И тут вопросы, которые она задавала себе на протяжении всего путешествия, как только они отплыли из Гаваны, снова заняли ее мысли:

«Что ты натворила, женщина? Оглянись, ты одна, без мужа. Тебе придется все вытерпеть самой, и никто тебе не поможет, разве что служанки, которые тебя сопровождают».

Сознание металось, словно зверь, загнанный в ловушку. Она посмотрела на Марию Элену и на Лимиту, и сердце ее сжалось при виде того, как они дрожат, будто пламя зажженной свечи. Она перевела умоляющий взгляд на Исабелу, чтобы та открыла решетку двери, ведущей в замок, или хотя бы вышла из машины. Донья Инес чувствовала, что сама сделать этого не сможет и что начинается траур, который кончится неизвестно когда.

Издалека, будто приглушенное эхо, она услыхала голос Ренаты.

– Кто там? Кто сюда явился? – услышала она.

Рената вышла с большой палкой в руках.

– Рената! – воскликнула сеньора.

Донья Инес с трудом узнала ее, такой у нее был запущенный вид: и кожа, и тело, и черная одежда. От прежней Ренаты не осталось ни малейшего признака. Непричесанная, располневшая, она утратила всю свою красоту. Даже голос у нее стал другим. Только сама служанка знала, какие страдания превратили ее в другую женщину.

– Рената?

Служанка отбросила палку и предстала перед семьей, изобразив удивление.

– Ну надо же! Вот радость-то!

Донья Инес не решалась обнять ее.

– Мы вернулись с Кубы, Рената. Вас никто не предупредил? – спросила сеньора, чтобы снять напряжение.

– Мне никто ничего не сказал, – солгала служанка. – Если бы я знала, то запасла бы дров и приготовила постели. Давайте сюда чемоданы, я их отнесу. А это создание, что у вас на руках?

– Это Леопольдо, – ответил Хайме, который вместе с Каталиной прятался в складках материнской юбки.

– А девочка? – спросила служанка.

– Каталина, вылезай, дочка.

Девочка выскользнула из складок ткани и встала перед матерью, опустив руки; пальцы ее были скрючены от холода, она не отрывала взгляда от мокрой земли и стояла, плотно сжав губы, так что не произнесла ни единого слова и не ответила на поцелуй служанки.

– Она прекрасна! – сказала Рената, гладя ее по голове озябшей рукой.

Она наклонилась, чтобы посмотреть ей в глаза, сверкавшие в лунном свете, и не смогла сдержать слез. Она смахнула их быстрым движением, чтобы не выдать себя, и выпрямилась: ее словно обдало холодом.

– Она очень красивая, сеньора, – прошептала она. – Очень красивая.

– А твоя дочка, Рената?

– Она уже спит.

– А Доминго? Я бы хотела с ним поздороваться.

– Он не изменился, – сказала она, ничего не объясняя, иначе пришлось бы рассказать, что он, как и прежде, шляется по кабакам.

В ту первую ночь донья Инес так и не уснула. Комнаты, простоявшие столько лет пустыми, не были нагреты, матрасы без простыней, отделочная плитка ледяная. Она молилась в тишине, плакала в подушку и каждый раз, когда Леопольдо всхлипывал, крепко прижимала его к себе, пытаясь почувствовать, пахнет ли его кожа гаванской селитрой. Она слышала, как служанки ощупью пробираются по деревянному полу. Они столько раз вставали, то попить, то взять кусок хлеба, то еще одно одеяло, что она потеряла счет. Устав от бессонницы, она зажгла керосиновую лампу, раздвинула гардины на террасе Сиес и увидела вдалеке свет маяка, точно так, как она помнила, освещавший окружающую местность. Только тогда она почувствовала себя в безопасности.

Следующий день выдался погожий и наполненный светом. Редкое декабрьское солнце светило на чистом небе, и женщины замка Святого Духа расставляли мебель по местам, убирали с диванов простыни, проветривали гостиные и библиотеку. Они разожгли очаг в кухне и главный камин. Разогрели плиту, и запахи еды рассеивались по дому, пока не исчезали. Донья Инес занялась одеждой, которую она оставила в шкафах перед отъездом на Кубу, и когда она уже собиралась идти на Главную площадь Пунта до Бико, чтобы объявить самим своим присутствием о приезде семьи, то увидела девочку, которая развешивала прокипяченное в щелоке белье на сушилке, сделанной из деревянных столбов и проволоки.

Она подошла к ней.

– Ты Клара? – спросила сеньора.

– Да, сеньора. А вы донья Инес, – сказала она утвердительно.

– Откуда ты знаешь?

– Я много раз слышала, как о вас говорили.

– А кто тебе говорил обо мне?

– Женщины на лесопилке.

– Ты знаешь про лесопилку? – удивилась сеньора.

– Про нее все знают, донья Инес.

– Не называй меня донья Инес. Это не обязательно, – прибавила она.

Но девочка Клара так с этим и не справилась.

– Я хотела с тобой познакомиться.

– Я тоже, – сказала девочка.

– С той минуты, как увидела тебя на руках у твоей матери, когда мы уезжали на Кубу… – продолжала она. – И я всегда беспокоилась о тебе.

– Почему? – спросила Клара.

– Я сама хотела бы это знать… – у доньи Инес не было ответа на этот вопрос. – Какие у тебя красивые глаза, – добавила она, меняя тему.

– Они голубые.

– Голубые, как небо. У моей матери были голубые глаза. Она была такая красивая! – воскликнула донья Инес.

– Как и вы, – ответила девочка.

Клара собрала волосы в узел и завязала «конский хвост»; открылась фарфоровая кожа и голубые глаза, как у доньи Лоры, которая покоилась с миром в Сан-Ласаро и с небес указывала перстом на эту сцену в Пунта до Бико.

Так произошла первая встреча доньи Инес с ее дочерью. Помимо ее воли в ней проснулась потребность защитить этого ребенка – чувство, которого она не испытывала по отношению к Каталине, Хайме и Леопольдо. К ним у нее были другие чувства. Не такие.

Девочка удивила ее тем, что уже умела читать, хотя была еще маленькая и никогда не переступала порог школы в Пунта до Бико. Она и писать умела, правда, с орфографическими ошибками, зато четко выводила буквы. А еще быстро и не колеблясь называла все европейские страны. Она вела себя осторожно, чтобы не возбудить ревность Ренаты, хотя в этом случае осторожность была явно излишней.

Женщины, которые говорили Кларе о сеньоре Вальдес, рассказали ей, что Клара чуть ли не с младенчества бродила по улицам одна. Уходила и приходила. От них она узнала, что девочка захаживала на лесопилку, потому что ей нравилось слушать болтовню работниц. Она выбирала женщин постарше, они вроде как заменяли ей бабушку, которой у нее не было. Они рассказали также, что одна из них, по имени Паулина, научила ее читать. Она умерла от лихорадки и болей в животе. Донье Инес было очень жаль, поскольку она хотела с ней познакомиться. Кларита спускалась к порту и пыталась учиться читать, изучая названия судов. Пока не исчерпался весь алфавит. Тогда она открыла дверь в библиотеку, которую сеньоры забыли закрыть при отъезде, и потом этого тоже никто не сделал. Клара проскальзывала в библиотеку и читала, сидя в сумеречном замке до тех пор, пока ночь окончательно не поглощала день. Беспорядок, который там царил, никого не удивлял, потому что у дона Густаво всегда все было вверх дном и он оставлял открытые книги и на полу, и на подлокотнике дивана.

Фабричные работницы приберегли для доньи Инес один эпизод, получить подтверждение которому она так никогда и не решилась из страха вызвать гнев Ренаты. Кажется, когда Кларе было лет пять, Доминго исчез на целый год. Никто не знал, где он. Одни говорили, что он пешком отправился в Мадрид. Другие, что он в Португалии. Были и такие, кто упрямо заверял, что его видели, когда он поднимался на борт корабля, направлявшегося к британским берегам. Факт в том, что через триста шестьдесят пять дней, без всякого предупреждения, он появился в постели Ренаты, которая чуть не умерла от страха.

– Это отец? – спросила Клара.

– Он не твой отец, – резко ответила Рената.

– Пошла к черту! Еще увидим, кто тебе ее накрутил, – ответил Доминго, поворачиваясь на тюфяке на другой бок.

Девочка видела его только иногда, на территории замка, всегда нетрезвого: летом он загорал на солнце, лежа на траве, а зимой пил вино, греясь у костров, которые разжигали в садах. Поскольку Клара росла наполовину сиротой и всегда в грязи, дело кончилось тем, что она просила милостыню в Пунта до Бико, и никто ей не отказывал, потому что она всех покоряла красотой голубых глаз. Ее даже угощали мороженым или сладкими меренгами, лишь бы рассмотреть ее поближе.

Глаза служили ей магнитом, который спасал от ощущения покинутости.

Донья Инес почувствовала это в тот день, когда они познакомились, и после уже больше никогда не расставались.

Через восемь лет после первой встречи со своей дочерью сеньора Вальдес так и не решилась спросить у нее, «кто ты». Точно также она не решилась спросить у дона Густаво, «когда ты вернешься, любовь моя».