Лукреция пробыла взаперти целый месяц.

Сезар, вернувшийся из похода, ходил под ее окнами, скребся иногда в дверь, но не особенно веря, что будет прощен, не веря, что она когда-либо выйдет.

Но она вышла.

Пришла ночью, сама постучалась. Сезар, когда открыл дверь, не узнал ее. На теле у нее было грубое платье, почти что власяница, лицо осунулось и похудело, а голова была покрыта платом, который носили монахини.

«Это твоя расплата», – подумал Сезар. А вслух сказал, протянул нежно и горько:

– Сестра…

Он хотел просить ее о чем-то и что-то еще сказать ей, но не знал, как это сказать, и ему оставалось только ждать, о чем она сама заговорит.

Лукреция ему сказала:

– Мне от тебя нужна прядь.

– Что? – переспросил от неожиданности он.

– Прядь твоих волос, – терпеливо, как если бы говорила с ребенком, сказала Лукреция. – Твоя. Ее я отрежу сейчас.

– Зачем?

– Тебе ли спрашивать? Удушили его по твоему приказу, удушили моего Альфонсо, моими волосами удушили.

Сезар замер: он думал лгать ей, все отрицать, но то, как твердо она говорила…

Лукреция, казалось, не заметила силы своих слов и снова продолжила:

– Отдай мне прядь твоих волос и прядь волос твоего цепного пса. Тогда я прощу тебя. Хуан и Джоффре уже отдали. К отцу я подойду завтра, выдерну длинный седой волос возле левого его уха: он меня так и манит. Отдай мне прядь. Волосы быстро отрастут, а я прощу тебя за то, что ты уже сделал, и, быть может, прощу один раз потом, когда тебе понадобится мое прощение.

И тут только в ее руках он увидел ножницы: портновские, уродливо огромные – удивительно было, как он умудрился не заметить их раньше.

Ему казалось, что она безумна, что она, бедная, сошла с ума от его деяний, но прощение даже сумасшедшей сестры было намного лучше непрощения, поэтому Сезар пальцем небрежно отделил прядь и вытянул ее вперед. Маленькие руки Лукреции поднялись к его лицу, раздался щелчок ножниц, и черная прядь упала на ее ладонь.

С тех пор она стала чаще появляться среди родных и сделалась как будто бы веселее, но никому, кроме верной служанки Пентелесии, не позволяла заходить в свои покои. На пирах и охотах она сидела со всеми, но мысли ее были далеко. Она иногда улыбалась – всем и никому. Она улыбалась чему-то, что еще только должно было случиться. Так улыбаются женщины, носящие ребенка, но время шло, живот Лукреции не рос, а улыбка все оставалась на лице.

Девять месяцев спустя в ее покоях раздался крик, а за ним еще один.

Это был крик радости – кричала сама Лукреция. Второй крик был криком прихода в мир – так кричал младенец.

Слуги взволновались, но выбежавшая на минуту из покоев Пентелесия только схватила выстиранные ткани и не ответила ни на какие вопросы.

Об этом послали гонца папе, и он, встревоженный, явился по тому ходу, который велел проложить в дом прямо из своего дворца. Вместе с ним явился и Сезар. Оба были мрачны и подозревали худшее.

Сезар колотил в дверь, уже думая, что ее придется выламывать, но Лукреция сама открыла ему. Ее домашнее платье было мятым, а на голове был намотан платок – так, что ни одной пряди не выбивалось. На ее лице сверкала улыбка – но не та, что светилась прежде. Нет, нынешняя улыбка колола и резала: это была улыбка не ожидаемого, но свершившегося.

Лукреция пригласила отца и брата к себе, провела их в покои и там, сияя от радости, показала им колыбель.

В колыбели лежал голый младенец, но он не был похож на обычного человеческого ребенка. Он словно состоял из тысяч тонких нитей разных цветов: золотого, красного, черного.

Радостная Лукреция протянула руки и вытащила его, взяла бережно и нежно.

Сказала:

– Смотрите, какой красивый у меня мальчик!

С молчаливым ужасом смотрели отец и брат, а она продолжила:

– Я соткала его не из плоти, а из волос. Людей из плоти слишком часто убивают другие люди из плоти, а этого никто не убьет. Больше всего в нем моих волос – с того покрывала, которым удушили Альфонсо. Но есть и другие волосы. Смотри, Сезар, вот твоя прядь – видишь?

Сезар сделал шаг назад, но видел, видел – свои черные кудри, сделавшиеся плотью ребенка.

Лукреция продолжила:

– Здесь есть и волосы Альфонсо, это его сын – его и мой. Никто не скажет, что я родила ребенка вне брака: это обыкновенный посмертный сын, который был не только рожден после смерти отца, но и зачат после его гибели. Это ли не значит – по-настоящему посмертный?

– Как ты смогла это сделать, дочь? – хрипло спросил папа Александр.

– Очень просто. Смотрите, там и ваши седые волосы есть, отец. И Хуана, и даже Джоффре – на всякий случай. Моему мальчику вы ничего не сделаете теперь, раз он немного и ваш сын тоже. Вы не сможете его удушить, потому что он не дышит. Вы не сможете его утопить. Но сжечь его и разрезать кинжалом вы тоже не сможете, ведь он ваш сын, а как бы ни были вы злы, вы не тронете своих сыновей, не так ли, отец? Не так ли, Сезар?

Сезар взглянул на отца – мельком. Отец стоял бледен, и капельки пота выступили у него на лбу. Отец понял больше, чем понял Сезар, – понял и устрашился. Сезар перевел взгляд на чудовище на руках сестры. Оно было золотистым. И тогда Сезар попросил:

– Сними платок.

Лукреция перехватила ребенка одной рукой, а другой сняла с головы платок, и обнажился голый, лысый, бритый череп – такой, какой бывает у больных. Сестра так казалась еще более хрупкой и какой-то неприятной.

Она сказала:

– Ваших волос бы не хватило, а у меня их всегда было много. Матерям приходится многое отдавать. Но ничего, волосы отрастут.

– Он не похож на человека, – сказал отец.

– Это он сейчас не похож, – почти обиженно возразила Лукреция. – Но он ест молоко и мочит пеленки. Сначала он был тонкий-тонкий, совсем как воздушная ткань, а теперь потяжелел, и глаза у него открылись, как у щенят открываются. Со временем он станет совсем как человек.

– Это колдовство, – неожиданно для себя сказал Сезар.

– Молчи! – грозно и быстро сказал отец. – Ты искала ему кормилицу? Ты приказала резать ткань на пеленки? Ты заказала роспись родильного подноса и крестильное платьице?

– Да, да.

– Знают, значит, – сказал отец. Медленно прошелся и тяжело сел в кресло. – Все теперь знают, у них на наши дела много глаз направлено. Глаза эти внимательные и недобрые. Орсини, делла Ровере, Сфорца – все наши враги. Даст Бог, они не узнают о том, как этот… ребенок появился на свет. Но они уже знают, что он есть. Он появился скрытно. Будут думать, что это либо сын Альфонсо, либо бастард, рожденный тобой от какой-то страсти.

Лукреция покрепче перехватила существо.

Отец продолжал:

– Пусть думают лучше, что бастард. Если будут думать, что потомок Альфонсо, королевский дом Неаполя явится за ним, и тогда откроется при всех то, что мы хотим скрыть.

Лукреция, казалось, что-то хотела возразить, но Александр не дал ей:

– Ты что, думаешь, это чудо, подобное Божьему чуду творения? Для остальных это будет, как сказал Сезар, колдовство. Тень моей папской тиары прикроет твой грех, но даже она не спасет тебя – и всех нас, – если мы не будем достаточно осторожны. Не выпускай кормилицу из своих покоев. Не выпускай служанок. Не покидай сама. Нам нужно ждать. Ты поняла меня?

Лукреция смотрела на ребенка и не слышала, казалось, что он говорил, и он повторил:

– Ты поняла?

– Я поняла, отец, – отозвалась она. – Я никому ничего не скажу и никого не выпущу и не впущу, кроме вас.

– Умница, – сказал отец, поднимаясь из кресла. Он казался очень уставшим. – Вот и умница. Мы посмотрим, как лучше поступить, чтобы защитить вас обоих.

Лукреция будто не обращала больше на него внимания.

Отец и Сезар вышли из ее покоев, молча, не сговариваясь, отправились в студиоло отца. Там он сел за стол, а Сезар запер дверь на ключ, после чего спросил:

– Что вы думаете?

– Надо ждать, – повторил отец. – Я читал о таком – давно, но читал.

– Надо поискать в книгах, – задумчиво сказал Сезар. – Я могу написать в университет Пизы, много преподавателей знают меня со времен обучения.

– Нельзя напрямую говорить зачем. Только если самим смотреть в книгах. Но у нас не будет времени на это. Пусть Бог управит. Или это… существо станет больше похожим на ребенка, и можно будет показывать его без страха, или…

– Было бы лучше, если бы его не было, – сказал Сезар, глядя поверх отца. – Но это убьет ее.

– Да, это ее убьет. Оставим как есть. Если он выживет и станет человеком, все равно попробуем его скрывать. Я окрещу его сам, в домовой церкви, и назову своим именем: Родриго.