Потом он отправился дальше.

Уже началась осень, и распутица и пронизывающие ветра лишали людей мужества и сил, навевали хандру и желание покоя. Густой туман окутал их, словно они варились в каком-то котле, где все было белым и холодным. Они шли по дороге, по карте, но в конечном счете почти наугад, и Сезару иногда казалось, что он едет совершенно один по этой молочной дороге.

«Хорошо воевать весной, – думал он. – Хорошо воевать летом. Даже зимой в целом можно, если она не слишком промозглая и сухая. Но осень – плохое время для войны. Но делать нечего: надо закончить начатое».

На третий день туман слегка рассеялся, и оказалось, что армия Сезара проходила мимо неизвестной крепости, что была расположена у Апеннинских гор.

– Чьи это владения? – спросил Сезар у Мигеля, который, конечно, и в военном походе следовал за хозяином – или другом.

– Я не знаю, господин, – ответил Мигель. – По картам здесь нет никакой крепости. Быть может, они неточны. Быть может, она выстроена недавно.

– Странно, – вмешался другой офицер, – крепость есть, а города рядом не видно, и деревень поблизости нет. Чем же она живет?

– Хуже другое, – ответил Сезар. – Что она, должно быть, не платит никакие подати.

Но время шло к вечеру, и армия стала лагерем не так далеко от крепости.

Сезар обошел со своими офицерами окрестности, и потом сел на землю под старым дубом, и глядел на то, как ловко и споро строится лагерь. Чей-то тоненький голос пропищал рядом с ним:

– Смотри, сидит! Сидит! Сидит и не знает, что его ждет вечером!

– Как мы все не знали! Как мы все!

Сезар резко повернул голову, но никого не было – только дуб, только поле.

А голоса продолжали:

– Вон как дублет! Как дублет! Дорогой герцогский дублет! Дублет – это значит цепи в подвале, пока не принесут золото, выкуп.

– А остальные станут кормом для сов, да, кормом для сов!

Сезар вскочил на ноги, и рука его дернулась к поясу, где висел кинжал. Голоса смолкли. Тогда Сезар спросил хрипло:

– Кто вы? Бесы преисподней? Чьи-то призраки, что непрозрачны только ночью? Крошечные жители раковин и кувшинов, подобные кумской сивилле – от которых остался только голос?

– Мы малы, мы малы, наклонись – и увидишь!

Тогда Сезар склонился к траве и увидел, что среди травы сидят две белозубки со светлыми брюшками: крупная и поменьше. Он был не вполне уверен, что это было то, что говорило с ним, но они запищали:

– Увидел, увидел!

– Кто вы?

– Меня зовут Рафаэли Пескаторе, а это Асканио Кавалли. Я был рыбак, а он был конюх, но потом нас взяли в ополчение: наш господин, синьор Антонио да Монтефельтро, забрал нас в ополчение! Мы остановились возле этой крепости, и ночью оттуда прилетели полчища сов и сбросили на нас сверху заклятье, злое заклятье. И все мы превратились в белозубок, белок и мышей, и злые совы пировали нами, и когти их стали кровавыми, и клювы их стали кровавыми. Только господин наш, Антонио да Монтефельтро, не превратился, а остался человеком. Должно быть, более густая кровь течет в благородных жилах, потому что он не превратился. Но участь его была страшнее. С первыми лучами солнца совы сели на землю и превратились в сорок разбойников-рыцарей. Они скрутили нашего синьора и отволокли его в замок, в темницу, с той целью, чтобы получить за него большой выкуп. Но его брат, господин Урбино, Гвидобальдо да Монтефельтро, не успел собрать золото к нужному сроку, и наш бедный синьор был повешен. Такая судьба ждет и вас, рыцарь, если вы не поспешите!

Сезар внимательно слушал рассказ белозубки. Кровь его закипела, как кипела всегда, когда решение надо было принимать быстро, мгновенно, секунду назад. Это ценили в нем друзья и союзники, и этой его способности боялись враги, потому что пылающая кровь разом отливала от головы, и та оставалась ледяной.

Сезар снял свою шляпу, по современной моде похожую на тюрбан, и ловко засунул туда обеих белозубок. Сказал, шипя:

– Я разведу сейчас костры, и если вы меня обманули, то утром на этих кострах вы будете зажарены.

Стремительным шагом он спустился к лагерю и, вручив белозубок одному из воинов и велев посадить их куда-нибудь, чтобы не выбрались, начал скликать своих офицеров, и лагерь, уже добротно и разумно поставленный, преобразился, забурлил, переорганизовался. Усталые от марша люди подобрались, готовясь к нападению, и принялись за работу: они отгородили небольшую часть лагеря и по периметру сложили высокие костры.

Люди стояли часто, арбалеты и пушки были заряжены. Все ждали.

Сезар оглядел их и вдруг задумался, не привиделся ли ему разговор белозубок. Но его воины ждали нападения, зорко смотрели в непроглядную мглу – и это их терпеливое ожидание, какое всегда бывает перед битвой, словно делало нападение сов вещественным и предосуществленным.

Только-только пробила полночь, и большое темное облако поднялось с крыши замка и полетело к армии Сезара. Казалось, что это летит кусок ночной тьмы, и кто-то забормотал молитву.

Раньше всех ожил сам Сезар и закричал:

– Стреляйте, идолово семя! Стреляйте же!

И, словно расколдованные, послушные его голосу, они вскинули свои арбалеты и выстрелили в стремительно приближающуюся черноту.

Потом был хаос.

Совы визжали – визжали совсем как люди, и все пытались достичь людей, но высокие костры слепили им зрение и туманили ум: они отшатывались в страхе и роняли – роняли опасные колдовские травы. А со стороны людей грохотали пищали, свистели арбалетные болты. Это был хаос, хаос битвы, но только шла она в небе, не на земле.

Сезар кричал своим полкам:

– Заряжайте, заряжайте! Не давайте им приблизиться!

То было бы не в силах людей, потому что и арбалет, и пищаль, и сама бомбарда, из которой уже приказал выстрелить Сезар, требовали перезарядки. Но сов отпугивало пламя. Сов отпугивал грохот. Они роняли волшебные травы вдалеке от людей.

Грохот ночи сменился тишиной утра.

Темнота рассеялась, оставшиеся совы улетели по направлению к замку. Сраженные остались лежать – но больше не были птицами. Тела и лица у них были человечьи. Все они были голыми, и некоторые из них сжимали в горсти какие-то травы.

Сезар велел собрать их, но не прикасаться напрямую, а только через перчатки. Походный священник отпел их, опасливо поднимая распятие. Горели люди-совы так, как обычные люди, только, может быть, больше трещали, словно были частично сделаны из воска.

Пепельно-серые лица смотрели на него – его люди не спали уже больше суток. Сезар взнуздал своего жеребца – он тоже не спал сколько они. Сказал голосом, одновременно бычьим и змеиным:

– Что вы, собаки, трусите? Колдовство? Да, но что же! Вам ли бояться? Вас ведет знаменосец самой матери-Церкви! Сын святого отца! У меня его благословение, на мне его слово! Вперед! Тащите бомбарды, заряжайте их и палите, палите нещадно – пусть грохот стоит такой, что ангелы вспомнят свой ликующий хор на седьмой день Творения! Бейте их, бейте, ну же, собаки! Вечером они опять полетят вперед, чтобы сделать вас мышами и белозубками, кормом для своих клювов и когтей! Так бейте их, бейте, бейте сейчас, пока они люди!

И войско, взметенное его словами, неспящее, бессонное войско пошло вперед, и двинулись люди, лошади, бомбарды.

И снова они запели, только точечно, не как ночью. Все виделось словно всполохами, картинами: вот дрогнула хрупкая, старинная стена замка, явно не рассчитанная на обстрел из пушек, – да, этот замок древний, сейчас так не строят, так строили десятки, сотни, тысячи лет назад! Кто мог так обмануться? Этот замок был тут со времен основания Рима. С того дня, как Ромул и Рем преломили первый выпеченный хлеб на вершине Капитолийского холма, – и до сегодняшнего дня.

«Но не дольше, – подумал Сезар. – Сегодня это кончится».

Стена дрогнула и с грохотом обрушилась, подняв облако пыли. Внутрь устремились воины Сезара, те, что с серыми лицами. Большой почет полагался первому ворвавшемуся в крепость – почет и десятая часть добычи. Поэтому первые никогда не иссякали. Совы оборонялись, но то, что составляло множество сов, оказалось малой горсткой рыцарей. И вскоре все они были либо убиты, либо пленены.

Плененных сов сволокли в главный зал центральной башни. Там лежали они, и их желтые круглые глаза смотрели в потолок и не моргали. Сезар пробовал говорить с ними, но они отвечали ему клекотом – так, словно речи отродясь у них не было. Они были похожи на людей – отличали их только круглые желтые глаза и такие же желтые длинные ногти на руках, подобные когтям.

Сезар, не договорившись, велел предать их всех огню, как колдунов.

Никто ему не возразил. Горели люди-совы так, как совы, не как люди, а после, через час где-то, к замку начали подходить нагие люди – то были бывшие мыши и белозубки. Смерть совиных рыцарей разрушила заклятье, что довлело над ними.

Вскоре к Сезару подошли двое, сиротливо прикрывающие чресла обрывками ткани. Один из них сказал:

– О синьор! Это мы, Рафаэли и Асканио, те белозубки, что давали вам советы. Прежде чем идти к вам, мы опустились в подземелье и увидели, что от нашего благородного и доброго господина Антонио да Монтефельтро остались только белые кости, в которых нет уже даже костного мозга. Они перепутаны с другими белыми костями. Последнего утешения лишили нас рыцари-совы: мы не сможем привезти тело нашего синьора его брату в Урбино. Но мы рады тому, что вы смогли уничтожить бесовское гнездо, а мы снова смогли стать людьми.

– Вы сказали правду, маленькие мыши, – строго сказал Сезар, но глаза его улыбались. – Вот вам кошели с золотом за ваш добрый совет. Если хотите, присоединяйтесь к моей армии.

– Ах нет, – высоким голосом сказал тот, что был потолще, – мы уже навоевались. Пойдем к себе домой и будем рыбачить и следить за конями. Но спасибо за избавление и за деньги тоже спасибо.

– Мы на самом деле не хотели, – сказал тощий. – Но нам так посоветовал человек. Он наклонился к тому месту, где мы прятались, и сказал, что мы через три дня должны непременно рассказать все тому военачальнику, который сядет под дубом и у которого будет белое перо на тюрбане. Он сказал, что если мы не послушаем его, то он придет и запалит наш луг с четырех сторон, и нам некуда будет бежать. Так страшно косили его глаза, когда он это шептал, склонившись над нашим кустом!

Что-то тревожное шевельнулось в груди Сезара, как будто его задела крылом какая-то птица. Он спросил:

– Назвался ли он?

– Сказал только, что его зовут Луиджи, а больше ничего не сказал.

Сезар пожал плечом. Ощущение чего-то знакомого пропало. Он отпустил бывших мышей, а потом и думать забыл о произошедшем: таково было еще одно счастливое свойство его натуры.

История с совами задержала его на три дня, но провиант был рассчитан и на бо́льшие задержки. Только когда армия его достигла Пезаро, оказалось, что эти три дня сыграли шутку одновременно и хорошую, и дурную.

Город, и без того не любивший Джованни Сфорца, не желал воевать за него против хорошо выученной и оснащенной армии Сезара и взбунтовался. Джованни и преданные ему люди заперлись в крепости, но чувствовали, что если город откроет ворота Сезару, как горожане и хотели, то крепость недолго простоит и скоро будет взята. Джованни посылал отчаянные письма своим родичам, но те были или заняты, или не хотели ему помогать. Один из родичей прислал ему отряд из сотни человек. Против многотысячной армии Сезара это было ничто.

В итоге одной ночью Джованни Сфорца оставил и этот отряд, и большую часть своих верных людей и с несколькими приближенными уплыл на большой лодке прочь из города. Они вышли в море и, стараясь не терять берег из вида, поплыли на север: туда, где была Венеция, туда, где было ближе до Милана, туда, где на севере жили государи Италии, что желали поражения де Борха. Приближенные его по очереди гребли, пока был штиль, потом поставили небольшой парус – ветер был им попутным.

Джованни сидел на носу лодки и смотрел, как бьются волны о борт. Там же, на носу, он уснул, а когда проснулся, оказалось, что борода его сплошь пропиталась морской солью, которую принес ветер. Если бы он был сентиментален, то мог бы заплакать – добавить соль к соли. Но он не был: он только щурился на восходящее солнце и думал, что ловко ускользнул из острых когтей Сезара.

Сезар, в свою очередь, испытывал радость и горечь: радость от того, что Пезаро открыл ему ворота и не пришлось держать утомительную и кровавую осаду, и горечь от того, что не удалось схватить Джованни.

Но поскольку в делах войны Сезар был человеком рациональным, он скоро подавил второе чувство и встречал делегацию города спокойно, деловито, вдумчиво – как всегда распоряжался на своих землях.