Тем временем в Неаполе ситуация изменилась: после того как чума убила половину оставшегося французского гарнизона, король Неаполя отвоевал – или, скорее, без особых боев, забрал обратно свое королевство.

Переговоры о том, чтобы женить Джоффре на Санче, дополнились теперь мыслью выдать замуж Лукрецию за Альфонсо, такого же внебрачного сына короля. Но переговоры шли с большими задержками, и в какой-то момент Лукреция пришла к отцу, чтобы обсудить это подробнее.

– В чем же теперь причина промедления? – спросила она. – Почему они сперва хотели заключить союз, а потом передумали? Почему они засомневались?

Лицо у отца было скучающим, незаинтересованным, и смотрел он куда-то в сторону, словно хотел показать, что аудиенция окончена. И тут Лукреция поняла:

– Это из-за слухов? Тех слухов, что пустил Джованни Сфорца?

Тут отец перевел взгляд на нее:

– Да. Не беспокойся, мои дипломаты уговорят короля, уверят его в твоей добродетели.

Лукреция хмыкнула, но Александр продолжил:

– Мы вышлем твой портрет, писанный Вазари, и твоя красота, приданое, а также то, что слухи эти – всего лишь уязвленное самолюбие бессильного бывшего жениха, уверят их в том, что откладывать свадьбу не следует.

Лукреция кивнула и встала. Что-то было в тоне отца, что она поняла: ей следует идти. В дверях уже она обернулась и спросила:

– Что мне делать с этими слухами?

– Ничего, – быстро сказал отец. – Не беспокойся. Скоро ему надоест. Скоро у него будет много других занятий. А еще через некоторое время вряд ли у него останется такой громкий голос, как сейчас.

Лукреция поклонилась отцу и вышла.

Александр откинулся в кресле и потер пальцами виски.

Джованни Сфорца сам по себе был уже не опасен. Но было кое-что, чего он не говорил дочери. Слухи, как знал папа Александр Шестой, иногда становились сильнее самого сплетника. Слухи, повторенные много раз, слухи, подхваченные тысячей языков, иногда набирали такую силу, что становилось неважно, каким было их начало.

И иногда – очень редко, но такое все-таки случалось, – слухи становились настолько могущественными, что прорывались прямо в реальность и становились правдой. Они сметали волю людей, про которых говорили, – и заставляли их совершать невиданные вещи.

Не все, конечно, были таковы. Некоторые были подобны ручью, пересыхающему летом. Некоторые мощно начинались, но помнили о них потом немногие, и скоро они забывались.

Но этот, думал Александр, этот, не казавшийся ему вначале стоящим внимания, вдруг оказался таким громадным и полнокровным, что однажды мог бы стать правдой – к вящему ужасу понтифика.

Как было прежде сговорено, последовали две помолвки Арагонских бастардов с бастардами де Борха.

Прибыли наконец Санча и Альфонсо. Санче было двадцать, Альфонсо – тринадцать лет. Вышли рука об руку, жених и невеста.

Навстречу им двинулись Джоффре и Лукреция, тоже жених и невеста. Лукреции было двадцать, Джоффре – тринадцать лет.

Смотрели друг на друга все четверо, настороженно и понимающе.

Обе свадьбы играли в один день, наскоро, наспех. Надо было союз скрепить.

Чуть не запутались, кто на ком женится: Джоффре случайно вместо невестиной руки за руку Лукрецию взял.

Волна пошла по гостям – и потом враги говорили: правы, значит, слухи про кровосмешение. Кровь к крови тянется, кровью, как падальщик, питается. Правы были Сфорца: нет дыма без огня.

Обвенчали.

На пиру сидели: молодым женам вина наливали, а молодые мужья все больше на выступление смотрели, ученым собакам хлопали, от глотателя огня и вовсе пришли в восторг. К концу вечера уже зевать начали.

Потом развели молодых по спальням, оставили одних, проверив, что пары не перепутались. Плотно-плотно затворили двери.

Черноволосая Санча нависала над черным Джоффре, беловолосая Лукреция – над белым Альфонсо. Стояли юные мужья навытяжку, ждали от жен руководства. Все в ночи казались одинаковыми.

Наконец Санча решилась. Сказала:

– Жить будем так: ты иди спи там, на кушетке, а я тут буду спать. Поменьше мне докучай, не попадайся на глаза – и я тебе докучать не буду. Понял? Делай что хочешь: хочешь – на лошадях гарцуй, хочешь – на войну иди, хочешь – в университете учись. Только так сделай, чтобы я поменьше тебя видела. А то я твоя жена, и у меня все братья – младшие, я знаю, как сделать твою жизнь невыносимой, если захочу. Расти сам. Как вырастешь – приходи: посмотрю на тебя заново, решу, как с тобой быть.

Джоффре ей кивнул, взгляд отвел, пошел спать на кушетку и после ей на глаза старался попадаться поменьше.

Совсем другой разговор шел у Лукреции и Альфонсо.

– Какой ты красивый, – сказала Лукреция, внимательно разглядывая его. – Ты похож на ангела, что изваян в соборе Святого Петра на колонне главного нефа, который второй по счету снизу.

– Я был там, но ангела не запомнил, – шепнул он. – Теперь посмотрю.

Лукреция подошла к нему, поправила на нем дублет. Альфонсо еще не закончил расти, и она была выше него. Стоял навытяжку, послушно. Тогда Лукреция протянула руку и осторожными пальцами поправила ему кудри.

– Какой ты беленький, – снова сказала Лукреция, – как сахарная голова. А волосы – чистый мед.

Альфонсо все смотрел на нее снизу вверх, слушал, слушался.

– Дай тебе перину взобью, чтобы слаще спалось, – сказала Лукреция и, отвернувшись от него, стала поправлять постель.

Он, одетый в белую рубашку, послушно лег в кровать.

– Вот бы у меня был такой сынок, – мечтательно сказала Лукреция, пропуская пальцы сквозь его светлые волосы.

Белые сыновья родятся от белых мужей, златовласые – от златовласых. Легко такого ребеночка получить – легко, если муж тебе не сын.

Лукреция чесала его серебряным гребнем. Подавала полотенце по утрам после умывания, как служанка. Выбирала ему наряды по утрам. Мечтала о чем-то. Не о том, о чем с чернокудрым Перотто.

Санча с Джоффре была – похожая. Только ее, в отличие от Лукреции, это не умиляло. Мальчик-муж был ей скучен. Она была злее Лукреции, знала, чего хочет. Сына не хотела. Знала, что надо, но не хотела. Мужу наследник – а ей знай мучайся. Вот еще, к чему плоский живот полнить?

Джоффре и Альфонсо подружились, купались на речке. Лукреция и Санча прогуливались под ручку по садам, музицировали, слушали рассказы поэтов. Санча до утра могла сидеть, а Лукреция не засиживалась: она своему мужу сказки на ночь читала. Ложилась, обнимала, укутывала волосами, начинала речь. Альфонсо лежал как в колыбели, смирно, смотрел на то, как всполохи огня пляшут на потолке, воображал в них речи Лукреции: то великанов, то византийских принцесс, то старых, скрюченных ведьм.

Засыпал – иногда сладко, иногда страшно. Просыпался ночью, боялся. Лукреция чуяла, зажигала свечу, укрывала водопадом волос, прогоняла кошмары. Из своих волос связала ему шарф. Потом думала: надо вычесанное копить, смогу ему волосами ложе устлать, как гамак сделаю.

Так и жили: в дремоте, в сонном союзе, в балдахинном мире.

Все это видели. Говорили:

– Ничего, он поздний. Подрастет, свое возьмет.

А Санча была нетерпеливая: про таких говорили, что глаза у них хоть и потуплены, но потуплены в преисподнюю. На своего мальчика-мужа смотрела с неодобрением, глухим раздражением взрослой женщины. Не хотела ждать, пока он подрастет. Сейчас хотела жить.

А по дому – шумно, по-мужски – ходили высокие черноглазые деверья.

Сезар или Хуан – смотри, не ошибись, Санча.

Хуан веселее, пожалуй, а страсти Сезара – опаснее. Но чем опаснее, тем интереснее, правда, Санча?

Хуан или Сезар: у Хуана судьба умереть от кинжала – это написано в его пухлых губах, но перед этим он поживет. Над Сезаром довлеет тень рока – губы у него узкие, сжатые, напряженные, они мало кому улыбаются. Но если поманишь одного – он не откажется, если поманишь другого – не откажет.

Санча красовалась перед зеркалами. Завивала кудри, вплетала в прическу жемчуга, заказывала парчовые платья глубоких цветов, надевала драгоценности из шкатулки, что дал ей с собой отец, король Неаполя. Украшала себя алыми розами – они чудесно оттеняли белое лицо, темные волосы, красные губы. Белые розы Санча посылала бледной Лукреции, но Лукреция свои ставила в вазы. Ей-то некого было впечатлять.

Санча сидела с деверьями на открытых террасах виллы. По потолку шла роспись: могучие циклопы, полуголые нимфы, фрукты, брызжущие соком.

Сверху нереида Галатея бежала от циклопа Полифема, внизу незаконная дочь короля Неаполя, Санча, бежала к чужим объятиям.

Только все выбрать не могла: Хуан или Сезар.

Скоро о ее терзаниях прознали – но прознали только женщины. Это была женская тайна, мужчины в нее не допускались. Не сговариваясь, женщины знали, что мужчинам о ней говорить не след. Мужчинам – и Лукреции.

Женщины обсуждали. Говорили:

– Я бы выбрала Хуана. Пусть ненадолго, а все-таки он веселый и красивый, есть ли что-то важнее?

– А я бы выбрала Сезара. Такой, кажется, злой и никого не любит, но меня бы он полюбил, и любил бы одну в целом свете.

– А я бы… Я бы выбрала папу Александра. Ладно вам, не смейтесь, подруги! Он обходителен, могущественен и богат. Как возвысилась бы моя семья, если бы я выбрала его! Я ходила бы только в алом и ела бы с золотых тарелок.

Слухи вернулись к Санче, нисколько ее не успокоив: теперь вместо двух вариантов ей пришлось выбирать из трех.

Устроили танцы, бал, праздник. Санча собиралась на него, как молодая лошадь – на охоту. Ноздри ее нервно раздувались, она была хороша и знала, что хороша.

Санча специально припозднилась: вошла, когда все уже началось, хотя готова была заранее. Золотое платье в пламени свечей так и сверкало, и взгляды всех к ней сошлись, как она того и хотела.

Некоторое время она просто стояла и смотрела на всех, а все на нее смотрели.

Потом музыка заиграла, а Санча грациозно двинулась вперед, и за ней пошел людской шепоток. Да, это и правда королевская дочь. Они другие все-таки, короли, кровь у них не алая, а золотая. И пусть незаконная – тем ярче она сияет, что сама рождена от великой любви. Зачем такую красоту мальчишке отдали?

Санча вышла в круг дам, что цепочкой плясали, встала там посередине, знала, что все на нее одну смотрят. Чувствовала, что сегодня все решится. Внутренним чутьем знала, что сегодня выберет.

Загадала: кто первый из мужчин ее за руку возьмет, того она и будет.

Но ее за руку брали пока что только женщины. Женские руки были разные, но все были одеты в перчатки, так что казались одинаковыми. Все женские руки были деликатны, брали Санчину ладонь с почтением.

И вот кто-то ухватил ее – сильно, потянул в хороводе к себе, заставил двигаться в его ритме.

Санча все смотрела на руку и на лицо глядеть медлила. Ей было очень интересно, но она медлила.

Трепеща от предвкушения, подняла глаза.

Хуан.

Ну, Хуан – значит, Хуан.

Лукреция сидела в углу с Джоффре и Альфонсо. Развлекала их, смотрела, чтобы пирогов не переели, чтобы животы потом не болели. Поправляла им волосы, белые и черные. Она была как Санча: тоже счастливая, но совсем другим счастьем.

Сезар смотрел на эти женские счастья тяжелыми, налитыми, бычьими глазами.