Меж тем король Карл дошел до Неаполя и, несмотря на все сопротивление, все неодобрение других государей, взял его.

Неаполитанский король Альфонсо бежал в Сицилию, а в самом Неаполе установились французские штандарты, французский язык и французская мода.

Но вместе с французской армией в Италию пришло что-то еще.

Семеро врачей состояло при папе Александре: два испанца-католика и один испанец-раввин, два француза, один из которых монах-цистерцианец, один неаполитанец и один епископ из Венозы. Разное они говорили папе, а он слушал их внимательно и молча, потому что боялся, что если их будет меньше, то они сговорятся и отравят его.

Но все семь врачей в этот раз были согласны: эта стыдная болезнь была следствием невоздержанности и слишком жарких ночей.

В другой жизни от нее бы однажды пострадала Ванноцца, бывшая, против своей воли и на беду себе, в осажденном и павшем городе. Но хорошо, что вышло не так, хорошо, что она обратилась в лавр – это было очень разумное решение.

Болезнь распространилась на всех, подобная весеннему ветру, ее дарили маркитантки[24], подавали в тавернах, торговали ей из-под полы.

Болезнь была срамная, от нее чернел уд, проваливался нос, покрывались стыдные места гнойными вонючими нарывами. Головокружительное очарование похоти заканчивалось теперь этим. Значило ли это остановку жарких ночей? Нет – и через год зудом была охвачена Италия: от болезни страдали и воины, и знать, и даже некоторые прелаты.

От нее береглись, и все же не слишком: для облегчения страданий полагалось сидеть в бочке оливкового масла. Как-то пятеро крестьян предоставили такие бочки заболевшим, а по окончании процедур масло сливать не стали, а попытались потом продать его в городе как свежее и чистое, за что были закованы на городской площади в колодки. Эти были первые, и наказание им было назначено не такое суровое, какое могло бы, – но последующих уже не щадили.

На следующий год и в Италии, и во Франции рождалось намного меньше прежнего. Там, где раньше рождалось десять, рождался теперь один. Покрывались паутиной крестильные купели, ржавели замки́ на дверях баптистериев[25], покрывались тонким слоем пыли их полы.

Все это неизбежно вело к прекращению войны: новых детей не родится – надо прежних беречь.

Гнев Божий!

Вняли, наконец.

Сели переговариваться.

Только каждый думал, что подкопит денег, заключит союзов, ослабит врагов хитростью и коварством – и заново начнет.

Но пока откатили по городам тяжелые бомбарды, распустили людей, лошадей в табуны отправили.

Понемногу болезнь пошла на убыль, и стали появляться первые, робкие и бледные, как цветы по весне, дети.

Люди, люди, вам пальчиком погрозили.

Вняли, поняли, забыли.

Обратно шло французское войско – измученное, утомленное. Да, Карл, ты добыл себе корону Неаполя, не правда ли, хитрый король? Да, важно дойти до Неаполя, важно завоевать корону – но важнее ее удержать. Важнее – вернуться. Но откуда об этом мог знать король, который унаследовал владения в тринадцать лет, сразу после смерти отца, права которого никогда не оспаривались?

Карл шел, измученный жарой, непривычной для француза, – и таким же усталым было его войско, сплошь пораженное новой болезнью. Так брели они обратно на север, не встречая никакого сопротивления, по областям, по которым год назад шли в другую сторону. Их провожали долгими и тяжелыми взглядами.

Удовольствие, которое получил Карл, когда Неаполь был покорен, уже истаяло. Сейчас он ощущал, как будто тучи сгущаются лично над ним, как будто его армия отступает, бежит от какого-то невиданного противника, а не возвращается домой с победой.

Оставшийся в Неаполе гарнизон французских войск смотрел на уходящих так, словно завидовал: почему-то казалось, что тем, кто остается в Неаполе, домой не вернуться. Герцог Монпансье, Жильбер де Бурбон, дальний родич короля, также ведущий свой род от Людовика Святого, сердечно попрощался с Карлом. Он был назначен вице-королем Неаполя, и ему предстояло теперь отстаивать интересы французской короны на этой земле, пышущей жаром, совсем другой, чем Франция.

Болезнь шла вместе с войском французского короля – от Неаполя. А другая болезнь, куда более страшная, – шла к Неаполю. И вице-королю предстояло скоро умереть от чумы, как и половине его гарнизона. А оставшиеся потом вернутся домой, во Францию, на кораблях, и будут думать, что это был сон – тяжелый, злой сон.

Король Карл все шел и шел – на север.

Но итальянские герцоги, графы, вельможи и кардиналы – тосканские, романские, венецианские – тихо-тихо сплели сеть союзов и объединений, и главным на этой сети сидел жирный, как паук, папа Александр Шестой. Они назвали себя Священной лигой, и король Испании присоединился к их союзу против Франции.

И когда усталое войско короля Карла было уже в Северной Италии, наперерез ему вышло войско Священной лиги, и случилась битва при Форново, в которой Карл, к немалому своему удивлению, проиграл.

Не вполне понимая, как это могло случиться, Карл с остатками своих войск отправился дальше, во Францию, с поспешностью, не вполне подобающей тем, кто только что, казалось бы, завоевал Неаполь.

Там его настигла смерть.

Король входил в низкую дверь и ударился, не нагнувшись достаточно сильно. Удар был так силен, что вызвал внутреннее сотрясение. Король потерял сознание и, будучи еще молодым, скончался.

По ту и по эту сторону Альп ходила злая шутка о том, что мудрее было бы склонить голову и смотреть по сторонам, но это было не в привычках короля Карла.

Следующим королем, наследником бездетного Карла, стал его родич, герцог Орлеанский, коронованный под именем Людовика Двенадцатого.