Лукреция металась по дому, рвала на себе волосы. Перечить отцу не смела, но братьев – почти возненавидела. Сезар все пытался подойти, как к раненому зверю, осторожно, медленно, показывая раскрытые руки, – но Лукреция рычала, от себя его гнала.

Потом немного успокоилась, стала плакать. Сидела за прялкой – плакала. Вышивала – плакала. Над книгами – плакала. Наряды примеряла – тут отчего-то пуще прежнего рыдала. Все было заполнено соленой водой. Уж и пройти по полу, не замочив наряда, стало сложно.

Вечером пришли гостьи.

Поскреблись в заоконье.

Лукреция побежала смотреть.

Стояли призрачные: мать, сестры. Лукреция на них смотрела, спросила дрогнувшим голосом:

– Теперь зачем пришли меня спасать? Теперь уже поздно.

Смотреть на гостий было неприятно и одновременно – радостно. Но Лукреция была на них обижена – что раньше не помогли.

Мать сказала:

– Мы сами не выбираем, когда нам к тебе приходить. Позови нас, чтобы мы могли пройти через оконное стекло.

– Проходите, – хрипло сказала Лукреция и посторонилась, наблюдая, как медленно и чинно просачиваются они сквозь окно и камень.

– Мы пришли к тебе, – сказала мать.

– Чтобы уберечь тебя, – сказала Джиролама.

– Чтобы предостеречь тебя, – сказала Изабелла.

Лукреция отвернулась от них и отошла на несколько шагов, словно не желая слушать, но их шелестящие слова разносились повсюду.

– Посмотри на нас, – сказала Ванноцца, – посмотри внимательно, что любовь сделала с нами.

Тут Лукреция обернулась: они стояли перед ней – красивые, очень красивые. Только мертвые.

– Из-за любви я превратилась в лавр, – сказала мать. – Из-за любви.

– Из-за любви меня удушили, – сказала Джиролама. – Из-за любви.

– Из-за любви я бросилась в морскую пучину и погибла в волнах, – сказала Изабелла. – Из-за любви.

Лукреция смотрела на них и видела: видела кору на лице матери, видела борозду на шее Джироламы, видела распухшее лицо Изабеллы. Ее собственная боль стала чуть легче, чем была.

– Ты думаешь о том, что хорошо было бы разрыть его могилу, отрубить его голову, спрятать ее в большой горшок и засыпать землей. Чтобы можно было обнимать его, чтобы можно было лить над ним слезы, – сказала мать.

– Ты думаешь о том, что хорошо бы засеять этот горшок базиликом. Трава росла бы щедро на его костях, на твоих слезах, – сказала Джиролама.

– Нет, – сказала Изабелла, наклонив голову вправо – так, как будто к чему-то прислушивалась. – Нет, она думает о том, чтобы посадить не базилик, а паслен, дулькамар, белену, белладонну, куст вороньего глаза – с которого она сорвет ягодки: три и одну. Три – для братьев, одну – для отца. Так, сестра?

Под их обвиняющими взглядами она поежилась и шепотом сказала:

– Они убили Перотто, чернокудрого камергера Перотто, веселого и беззаботного, как щегол, – лишь потому, что он любил меня и взгляд его стал задумчив, лишь потому что ночами он мне играл на лютне и целовал мои плечи.

– За это их ждет своя кара, – сказала мать. – Но если ты пойдешь в пучину своих страстей, то сгинешь, как сгинули мы, и твоя печальная тень будет вечно блуждать с нашими тенями. Минута мщенья стоит вечности, Лукреция.

Лукреция молчала. Она снова обвела их взглядом, и снова бросились ей в глаза их увечья.

Она опустила голову, а когда подняла – никого уже и не было.

Но с тех пор она раздумала разрывать могилу – и мстить раздумала.

Жестокую логику отца она поняла. Не сразу, но поняла. Стала ему верна, как прежде была верна.

Хуан прощения не просил и не думал, что неправ: он выполнил волю отца, неприятную ему лично. Ради семьи. К нему Лукреция скоро стала равнодушна, как была равнодушна прежде.

Джоффре не убивал – он стоял в карауле, – но терзался. Отводил глаза. Она его простила, и они снова стали добрыми друзьями, как были прежде.

Сезар искал ее прощенья, заглядывал ей в глаза, но его простить было тяжелее всех: она видела, что он ее любил, – зачем же он нанес такую рану?

С ним ничего уже не было как прежде.