Анна Митчелл-Хеджес жару не выносила. Весь август и начало сентября в Лондоне стояла такая жуткая духота, что не продохнуть. От зноя спасал Пембрукшир[98], с его шикарными пляжами, плавно переходящими в скалистое побережье.

На какое-то время в Уэльсе температура чуть снизилась и не превышала 77 градусов по Фаренгейту[99], но потом неожиданно вновь плотной волной накатила жара, от которой невозможно было спрятаться. Если бы знала, что температура поднимется под девяносто градусов, так и вовсе бы не покидала бы спасительное побережье, где у нее было небольшое, но очень уютное имение.

А ведь в прежние годы уже в последней декаде августа начинались дожди, плавно переходящие в густые туманы, а с ними и желанная прохлада, тянувшаяся два осенних месяца.

Анна подошла к окну, надеясь отыскать в природе признаки каких-то изменений, однако все оставалось таким же, как прежде. Трава, обожженная палящим солнцем, выглядела пожухлой; лица прохожих, уже уставших от затянувшейся жары, по-прежнему унылы. Лишь в кустарниках, посаженных по периметру дома, осенним золотом отсвечивают листья. Как же эта погода не похожа на прошлогоднюю, когда без зонта невозможно было выйти на улицу. Даже если с утра светило солнце, то оно не гарантировало, что через час не зарядит продолжительный дождь.

Правда, к вечеру жара спадала (хоть что-то!), и все выглядело так, что погода, наконец-то, меняется. Но, увы, утром следующего дня выяснилось, что температура воздуха снова поднимается до головокружительной высоты и будет продолжать испытывать зноем.

И все-таки вчерашний день значительно отличался от предыдущих.

По многолетней традиции Анна отправилась на набережную Темзы, где на реке проходили спортивные соревнования, в том числе гонки, в которых участвовали около трехсот лодок. Сегодня в рамках сентябрьского фестиваля обещали ночное представление и ярмарку искусств на воде, и Митчелл-Хеджес намеревалась не пропустить красочное представление.

Прозвеневший телефонный звонок отвлек Анну от размышлений. Она подняла трубку:

— Слушаю.

— Мисс Митчелл-Хеджес, у меня для вас отличные новости, — услышала Анна голос Фрэнка. — Разрешите подъехать к вам через полчаса? Я нахожусь недалеко от вас.

— Что за новости? — осторожно поинтересовалась Анна, по собственному опыту понимая, что они могут быть не столь значительными, как представлялись ее воображению. Это мог быть всего-навсего предлог, чтобы посетить одинокую женщину. В последние недели Фрэнк Дорланд предпринимал серьезные попытки к сближению, что ей определенно не нравилось. Можно было, конечно, найти повод для его увольнения, но он отлично справлялся со всеми ее делами и пренебрегать столь ценным работником было бы весьма опрометчиво.

— Они связаны с иконой.

— Хорошо, подъезжайте.

Анна подошла к зеркалу и поправила высокую прическу. «Даже если ожидаемый гость — не мужчина твоей мечты, это не дает тебе право выглядеть менее эффектной. Мужчин нужно поражать, покорять, каждая встреча с тобой должна стать для них особым событием».

Анна внимательно всмотрелась в свое изображение. Недовольно покачала головой, отметив, что под глазами образовалась едва заметная сеточка морщин. Досадные неровности можно убрать косметическими кремами, благо, что в нынешнее время их превеликое множество, и весьма неплохих! Конечно же, она по-прежнему привлекательная женщина. О старости еще не время думать, она далеко. Однако за пышным расцветом женской красоты неизменно следует увядание. Об этом тоже не следовало забывать.

Управляющий появился ровно через полчаса. Как всегда, изысканно одет. На худощавом лице любезная улыбка. Несколько официален, что с ним случалось нечасто.

— Мисс Митчелл-Хеджес, имею честь сообщить вам, что буквально час назад я разговаривал по телефону с отцом Георгом из Апостолата Святой Фатимы, — заговорил управляющий, когда они сели в удобные широкие кожаные кресла.

Их разделял невысокий стол, на котором стояла пузатая бутылка откупоренного виски с двумя ребристыми стаканами из толстого стекла, и Фрэнк Дорланд сейчас имел возможность любоваться красивым лицом Анны. Он знал ее более десяти лет. Он был управляющим еще при ее приемном отце, но с того времени она не только не изменилась, а даже, наоборот, как будто сделалась еще свежее. От ясных глаз этой женщины можно было сойти с ума! Возможно, что так бы оно и произошло, если бы они виделись несколько чаще…

— Он сообщил мне, что верующие Апостолата со всего мира пожертвовали три миллиона долларов на выкуп иконы. И спрашивает, когда мне удобнее получить эти деньги.

— Фрэнк, налейте нам немного виски, — попросила Анна.

— С удовольствием, мисс Митчелл-Хеджес, — сказал управляющий и налил виски в толстые стаканы ровно на толщину пальца.

Анна подняла стакан и поднесла его к глазам. Янтарный виски заиграл разноцветными бликами, отражаясь в гранях стакана, как в детском калейдоскопе. В детстве она очень любила смотреть в калейдоскоп. Ей казалось, что она попадает в какое-то сказочное королевство, наполненное драгоценными камнями. Однажды она разобрала калейдоскоп на части, чтобы подержать драгоценности в руках, однако в бумажной трубке оказались всего-навсего мелкие цветные стекляшки. Разочарованию Анны не было предела, помнится, она расплакалась и ее потом долго не могли успокоить.

Лишь значительно позже она поняла, что волшебный калейдоскоп — это всего лишь сочетание незатейливых цветных стеклышек и законов оптики. Достаточно сложить стеклышки под определенным углом, как они, многократно отражаясь при помощи зеркал, создают меняющие форму симметричные узоры. Детство закончилось, а вместо с ним и вера в волшебство, но вот надежда побывать в пещере Алладина — осталась. Именно потому, что ей очень хотелось прикоснуться к тайне и подержать в руках настоящие сокровища, Анна участвовала в археологических экспедициях своего отца — Фредерика Альберта Митчелл-Хеджеса. Ее желание во многом осуществилось…

Теперь у нее в руках был тот самый калейдоскоп. Только сокровища в нем были не виртуальные, а самые настоящие. На них можно было купить все, о чем мечтается, и даже то, что не смогло уместиться в сказочном калейдоскопе…

Анна выглядела слегка взволнованной. Ответила не сразу, сначала отпила немного из стакана:

— Знаете, вы меня даже немного расстроили этой вестью. Признаюсь, мне жаль расставаться с иконой… Как будто уходит какая-то часть меня. Я уже привыкла к ней. Хотя, с другой стороны… Они же вас считают владельцем?..

— Именно так, — охотно подтвердил Фрэнк Дорланд, допивая остатки виски.

У виски оказался потрясающий пикантный запах с небольшой горчинкой. Мягкий фруктовый вкус с затяжным послевкусием, имевшим множество тонов, среди которых особенно четко выделялись нотки дыма от костра. Наверняка, напитку не менее пятидесяти лет, и стоит он не менее двадцати тысяч фунтов за бутылку. У Анны довольно незатейливый вкус: она, как и ее покойный отец, предпочитает все самое лучшее.

— Пусть так и останется. Никто не должен знать, что это я продаю икону.

— Как скажете, Анна, — равнодушно пожал плечами управляющий. — В Лондоне есть филиал Апостолата Святой Фатимы, и я могу отнести им икону прямо завтра.

— Завтра не нужно, — неожиданно запротестовала Анна и, заметив удивление на лице Фрэнка, пояснила: — Когда речь идет о трех миллионах долларов, то торопиться не следует. Завтра позвоните в филиал и скажите им, что готовы принести икону, скажем… через три дня, и пусть к этому времени они подготовят три миллиона долларов. Сделку лучше осуществить в банке Барклейса, где находится икона.

— Вполне разумно, — легко согласился управляющий. — В нем есть специальные комнаты, гарантирующие безопасность и конфиденциальность. Но где будете вы? Мне бы хотелось, чтобы вы тоже присутствовали при сделке.

— А я и буду присутствовать, — улыбнулась мисс Митчелл-Хеджес. — Вы представите меня как свою помощницу.

— Но вы же хотели сохранить инкогнито. Вас могут узнать, — обескураженно заметил управляющий.

— Вы обо мне не переживайте, — мило улыбнулась Анна, показав белоснежную эмаль зубов. — У женщин имеются свои секреты, как им остаться незаметными.

— Хорошо, я так и сделаю, Анна. Можете на меня положиться.

— Ну, что же вы сидите истуканом, мой милый и преданный друг? Почему вы не ухаживаете за дамой? Может, мне самой себе подливать виски? — ласково укорила хозяйка. — Или я вам совсем не нравлюсь?

В глазах мисс Митчелл-Хеджес сверкнул озорной огонек. Анна не могла не знать, что нравится ему до безумия, причем, уже очень давно. Как воспринимать сказанное? Как невинный флирт красивой женщины, или она действительно делает шаг ему навстречу?..

— Извините меня, мисс Митчелл-Хеджес. Сейчас я исправлюсь. — Взяв бутылку, он налил в стаканы немного виски.

— Я давно хотела у вас спросить, Фрэнк… Почему вы все время называете меня «мисс Митчелл-Хеджес»?

— Вы хозяйка, а я — управляющий, — слегка растерянно отозвался Дорланд. — Между нами большая дистанция.

— Она не такая большая, как вам это представляется. Можете называть меня Анна. Надеюсь, вы не против?

— Буду только рад, — радостно улыбнулся Дорланд.

Никогда прежде Анна не была ему ближе, чем сейчас. Преграда, долгие годы разделявшая их, похоже, покрылась глубокими трещинами и скоро рухнет?.. А ведь еще вчера он считал свою жизнь черновиком, в котором все время что-то хотелось подправить. Неужели его желание сбывается?

А может, ему все показалось и никакого сближения не происходит?

А как тогда расценить озорной блеск в ее миндалевидных глазах?

Если бы она знала, как он мучился ревностью, когда ее провожал очередной поклонник, а он старательно напускал на себя безразличный вид. Каждого из ухажеров Анны Фрэнк помнил по имени и страстно желал, чтобы они исчезли из ее жизни навсегда! И вот чудо — или помогали его усердные молитвы, или то был каприз Анны — но воздыхатели и впрямь пропадали один за другим. И всякий раз возникала хрупкая надежда, что Анна, наконец, обратит на него внимание. Но потом снова кто-то появлялся — очередной настырный обожатель, — и все повторялось снова.

Если Анна действительно сделала шаг навстречу, то он не упустит своего шанса, уж слишком долго пришлось ее дожидаться.

Встав с кресла, Анна чуть пошатнулась, оперлась рукой об стол и сказала:

— Фрэнк, кажется, я немного перепила, вы не могли бы подать мне руку.

— Конечно, Анна, — вскочил Дорланд, протягивая хозяйке ладонь, — можете всегда на меня рассчитывать.

Мисс Митчелл-Хеджес оперлась на его руку и сделала небольшой шаг.

— На предстоящий вечер у меня были большие планы, теперь даже не знаю, как мне следует поступить, — пробормотала Анна. Затем, повернувшись к управляющему, неожиданно спросила: — Фрэнк, признайтесь честно, о чем вы сейчас подумали?

На какой-то момент у Дорланда перехватило горло.

— О том, насколько вы прекрасны, — прохрипел Фрэнк, продолжая рассматривать слегка раскрасневшееся лицо женщины. Лицо Анны было совсем близко от него: Фрэнк почувствовал запах ее каштановых густых волос, на зеленоватой радужке глаз рассмотрел крохотные черные точки.

Слегка подавшись вперед, Фрэнк нечаянно коснулся коленом бедра Анны. Во рту стало сухо — так бывает во время жестокого похмелья. «Что ты так разволновался? — сказал себе мысленно. — Уж не мальчик. И давно потерял счет женщинам, побывавшим в твоих объятиях, а тут разволновался, как прыщавый подросток».

— Даже не знаю, как вас отблагодарить за все то, что вы для меня делаете, — слегка отстранилась женщина. — Вы часто вы работаете совершенно бескорыстно, не требуя никакой оплаты. Прекрасно понимаю, что одного жалования вам недостаточно… Мне известно, что совсем недавно вас приглашали в Лондонскую национальную галерею и предлагали вдвое больше того, что я вам плачу. Почему вы не согласились перейти к ним? Что вас держит?

Фрэнк почувствовал, что ему стало трудно дышать, в горле образовался тугой комок. Не хватало еще потерять сознание от накативших чувств. Вот будет пассаж!

— Здесь не нужно искать никаких объяснений. Я всегдахотел оставаться рядом с вами, и другой судьбы для себя не искал, — прохрипел Дорланд.

— Кажется, я вас понимаю… — сказала Анна. — Давайте проведем сегодня вечер вместе. Надеюсь, вы не будете возражать против моего предложения?

— Я буду счастлив, мисс… Анна!

— Я бы хотела посмотреть сегодня лодочные гонки на Темзе. А еще там будет фейерверк и множество всяких представлений.

— Знаете, Анна, мне так стыдно! Я уже очень давно живу в Лондоне, но еще не разу не ходил на этот фестиваль. Мне бы очень хотелось все это увидеть собственными глазами.

— Только у меня к вам будет еще одна просьба, обещайте, что выполните ее, — лукаво посмотрела Анна на Фрэнка.

— Обещаю, что сделаю для вас возможное и невозможное, — немедленно заверил Дорланд.

— Дело в том, что в прошлом году я так громко болела за свою любимую команду, что сорвала голос. И мне пришлось целую неделю разговаривать с домашними только языком жестов. Обещайте уберечь мои голосовые связки.

— Господи! — Фрэнк вдруг охрип от волнения. — Когда это произошло? Я об этом ничего не знаю, — удивленно сказал он.

— Вас не было в это время в Лондоне. Вы уехали на десять дней в Шотландию проведать матушку. Так обещаете?

— Анна, можете на меня положиться, — широко улыбнулся Дорланд, осознавая, что с этой минуты в его жизни многое меняется. И ему очень хотелось верить, что в лучшую сторону.

Никогда прежде отец Георг не задавался вопросом, сколько может весить один миллионов долларов и уж тем более не размышлял, сможет ли вся сумма уместиться в одном небольшом кейсе. Но, как выяснилось, его секретарь оказался куда более прозорливый, нежели он сам, и на вопрос: «В чем мы будет перевозить деньги?» немедленно ответил:

— В небольшом плоском чемодане.

Натолкнувшись на удивленное лицо отца Георга, пояснил:

— Так мы не будем привлекать к себе внимание. Все собранные деньги мы разменяем на стодолларовые купюры. Будет сто пачек, в каждой по сто стодолларовых банкнот, итого десять тысяч купюр. Все весит всего лишь десять килограммов. Значит, нам потребуются три обычных кейса и охрана, — уверенным тоном заявил секретарь.

Отцу Георгу стоило немалого усилий, чтобы удержаться от вопроса, откуда он обладает столь специфическими знаниями: ведь ни сейчас, ни в прошлом секретарь не был связан с финансами. А значит, в его биографии присутствует некая тайна, о которой он не желал распространяться. Сообщество Апостолата Святой Фатимы объединяло множество людей из разных концов света, среди которых были как богатые, так и бедные, с безупречной репутацией и откровенные лукавцы, но так или иначе их всех объединяла искренняя любовь к Деве Марии в Фатиме. Никого из сообщества не интересовала их прежняя жизнь, важно было то, кем они были сейчас и соблюдают ли требования церковного братства.

— Хорошо, — кивнул отец Георг, — подбери трех человек покрепче из братства, кому можно доверить ношу по миллион долларов.

— Такие люди есть, святой отец, — откликнулся секретарь.

— А я попрошу полицию, чтобы она обеспечила охрану денег и иконы на всем протяжении нашего пути.

— Вы тоже поедете? — удивленно спросил секретарь.

— Возвращение Чудотворной иконы Казанской Божьей Матери в лоно христианской церкви — большое событие, и я не могу остаться в стороне.

Облаченные в коричневые одежды, как и подобает членам Апостолата Святой Фатимы, в сопровождении вооруженной полиции из четырех человек, они вошли в лондонский банк Барклейс в точно назначенное время. В комнате для переговоров просторном помещении без окон — их уже поджидали продавец иконы Фрэнк Дорланд и миловидная женщина лет тридцати пяти.

Полиция, по общему решению обеих сторон, осталась за дверьми переговорной комнаты и скучающе посматривала на клиентов, пришедших в банк.

После обмена стандартными любезностями отец Георг указал на три чемодана и сказал:

— Мы принесли три миллиона долларов. Хотелось бы посмотреть на Казанскую икону Божьей Матери. Действительно ли она так хороша, как об этом говорят.

— Икона стоит куда дороже тех денег, что вы принесли. Хотите знать мое мнение об этой иконе? — расстегивая черный матерчатый футляр, спросил Дорланд.

— Интересно было бы услышать, — отозвался отец Георг.

Фрэнк бережно извлек из футляра Чудотворную икону и, придерживая ее рукой, поставил на стол:

— Она бесценна! Мне не приходилось видеть ничего лучше этого. Иконе почти полторы тысячи лет, но во все времена она оставалось современна. Согласитесь, не всякому произведению искусства удается такое.

Отец Георг приблизился к иконе и, слегка наклонившись, принялся рассматривать. Отметил следы реставрации, коснувшиеся одежд Богородицы, но вот ее лицо, если не считать легкой подпалины от свечи, оставалось нетронутым.

— Возможно, вы и правы. Позвольте взглянуть на заключение экспертов.

— Конечно, — открыв кейс, Фрэнк Дорланд достал из него большой толстый конверт. — Только на моей памяти дважды проводилась научная и искусствоведческая экспертизы иконы. Результаты полученных исследований, заверенные печатями научных институтов и подписями независимых экспертов, находятся в этом конверте. Все специалисты в один голос утверждают, что Казанская икона Божией Матери написана в доиконоборческий период и является оригиналом. Самому тщательнейшему исследованию подвергалась не только икона, но и сам оклад. Все выводы вы можете прочитать в материалах. Могу вкратце обратить ваше внимание на некоторые детали… Оклад иконы серебряный и сделан не из цельных кусков, а из нескольких частей, как это свойственно для эпохи раннего Средневековья. На самой многосоставной ризе-окладе вставки из жемчуга и цветного стекла, имеются клейма с рисунками, характерные только для мастеров ранней Византии…

Могу лишь заметить, господа, — проговорила молодая дама, — что эта икона прежде была выставлена в часовне замка Фарли и была открыта для посещения. А потом икона стала являть чудеса, что уже само по себе свидетельствует о ее божественной природе. В среде русских эмигрантов икону начали называть Черной Богородицей замка Фарли. Поклониться ей приезжали епископы, митрополит, и все они в один голос утверждали, что она подлинная. Великая княгиня Ксения Александровна[100] также узнала в иконе первоявленную. Разве требуются еще доказательства?..

— Мы ничего не имеем против, — забирая конверт, произнес отец Георг. — У меня есть фотография Явленной Казанской иконы, и она во всех деталях совпадает с иконой, что я сейчас вижу перед собой… А теперь давайте подпишем документы и позвольте нам откланяться, впереди у нас длинная дорога. Мы хотим уже сегодня установить ее на то место, которого она достойна.

Фрэнк Дорланд заглянул в раскрытые кейсы, наполненные плотными пачками денег. Купюры были совсем новые, от них пахло типографской краской, роскошной жизнью, богатством, уютом, экзотическими путешествиями и еще много чем, что могут дать большие деньги.

Вытащив одну пачку, Фрэнк пролистал купюры. Подлинные. Ничего, что могло бы насторожить.

— С удовольствием, — откликнулся Дорланд и размашисто расписался в бумагах. — Желаю вам здравствовать.

В Фатиму Казанская Чудотворная икона добралась под присмотром полицейского экипажа к самому вечеру. Ее временным пристанищем была выбрана католическая церковь, где ей надлежало пробыть несколько месяцев.

Когда пришло время, в Праздник Явления иконы Пресвятой Богородицы во граде Казани епископ Андрей Катков[101] (апостольский экзарх русских католиков) в составе торжественной процессии совершил перенесение чудотворного образа Казанской иконы в специально построенную Русскую церковь Успения Богородицы.

Торжества закончились, но народ не спешил расходиться, продолжал глазеть на чудо. Среди них выделялся крепкий архимандрит[102] с широкой седой бородой.

— Вот мы, наконец, и встретились, — произнес монах, обратившись к иконе, и отвесил глубокий поклон. — Нашел-таки я тебя…

Сморщенное лицо старца показалось епископу знакомым, Апполон Владимирович подошел к нему:

— Простите, мне знакомо ваше лицо… Вам не приходилось бывать в Манчжурии? Вы очень похожи на одного человека…

Посмотрев на епископа, старец произнес:

— Приходилось…

— Доводилось ли вам служить в лицее Святого Николая в Харбине, он принадлежал Апостольскому экзархату Харбина? Вы очень похожи на отца Нестора, он вел у нас в гимназии богословие.

— Я и есть отец Нестор и вел там богословие в тридцатые годы, — ответил архимандрит. — Но я вас не помню…

— Конечно, не помните, прошло столько нет! Вы даже не представляете, отец Нестор, как я рад вас видеть! Вы для нас были больше, чем преподаватель. Мы все хотели походить на вас, подражали вам. Вы рассказывали, что служили в белой армии, имели звание штабс-ротмистра, а при штабе армии Каппеля занимали должность полкового адъютанта.

Вокруг священников образовалось пространство, никто не решался его пересечь — мало ли о каких тайнах говорят божьи люди.

— Это было давно, — слегка нахмурившись, обронил отец Нестор. — Кажется, я вас припоминаю, в мирской жизни вас звали Аполлоном, в гимназии вы были лучшим учеником и играли на мандолине.

— Верно, — заулыбался епископ, — я и сейчас играю на мандолине. Правда, не так часто, как бы хотелось. Ведь вы сыграли в моей судьбе очень большую роль, благодаря вам и вашим рассказам я нашел свое призвание.

— Вижу, что вы не ошиблись. Я слышал о вас много хорошего. К тому же не каждому удается стать епископом.

— Я давно хотел узнать одну вещь, отец Нестор… А правдой ли был слух о том, что Владимир Каппель, отступая из-под Казани, передал вам Чудотворную икону Казанской Божьей Матери, чтобы вы ее спасли?

— Много всякого говорят, — не сразу ответил архимандрит, — и трудно понять, где правда, а где ложь. Пойду я, братия уже заждалась. Простите и благословите, Ваше Преосвященство.

Епископ осенил отца Нестора крестным знамением:

— Храни вас Господь! Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, — и положил благословляющую руку на распахнутые ладони.