Встань передо мной, как лист перед травой!

Известный собиратель русского фольклора А. Н. Афанасьев жаловался в одном из писем, что «глупый цензор всюду вымарал в сборнике слова: “кобыла”, “кобель” и заменил их словами: “лошадь”, “собака”… То-то, подумаешь, нравственные люди!» — возмущался он.

Действительно, в слове «кобь» и созвучных ему словах «кобель» и «кобыла» можно обнаружить грубый, сексуальный оттенок. Но «кобель» — слово относительно новое; в церковно-славянском словаре напротив слова «кобель» читаем: «старинная мера веса, ковш, или корец». Как ковш-корец оборотился псом, мы пока не знаем, а вот слово «кобыла» стоит гораздо ближе к функциям и свойствам коби. «Не всякая лошадь

— Кобыла!» — сказано в словаре у Даля. «Кобыла — матка, ярая молодая лошадь», и от себя добавим: носительница породы.

Не будем кривить душой, — в корневой основе «кобь» и впрямь присутствует генетический оттенок. Это подтверждает польское слово кобета (женщина) и имя финикийской богини плодородия — Кибела.

Новый пласт значений, родственных волховской коби проступает при сопоставлении со словами латинского языка, обозначающими запретную сексуальность: инкуб и суккуб. В средине века так называли духов-совратителей, посещающих людей по ночам. Удивительно, но факт: даже слово инкубатор связано с кобью не только созвучием. В словаре Брокгауза и Эфрона читаем: «Инкубация — у древних — сон в храме, чтобы получить от Бога выздоровление или указание». Общим для всех этих слов является корень «cub», обозначающий ложе, ведь с глубокой древности и до наших дней именно через ложе осуществляется передача огромных объёмов информации.

Наследование и передача царского дара также осуществлялась через таинство брака, и средневековые источники особо подчёркивают роль императрицы в вопросе наследования властной харизмы. Известны случаи, когда узурпатор получал царский трон только вместе с прежней царицей. Таков был византийский базилевс Никифор Фока и его преемник Иоанн Цимисхий. По выражению летописцев, он «примесися к Феофане, первой царици». В этом случае женщина понималась как гарант подлинности власти, как «избранный сосуд», хранительница таинства крови и таинства коби.

Обратной стороной этого явления будет обычай массового насилия над женщинами покорённых народов. С глубокой древности пленные женщины использовались победителями для оккультно-магического воздействия на побеждённых через поругание их судьбы-харизмы-гения.

Передачу информации через плоть можно обозначить как полевой и волновой эффект общения и настройки людей друг на друга, своеобразную эстафету незримого огня.

Однако и само слово «плоть» слишком многозначно, а его подлинный смысл — тайна за семью печатями, а ключ — в кладезе народного любомудрия.

Христианское богословие сберегло для нас изречение Иринея Лионского: «Слово стало Плотню, и висело на древе», и любой, читающий эти строки, остаётся в полной уверенности, что святой говорил о распятом Христе, Боге-Слове. «Слово стало семенем и зрело на древе» — это как будто уже о другом, но таково лукавство любого перевода. Обратимся же к первоисточнику — к потайному народному языку, которым в совершенстве владел новокрестьянский поэт Николай Клюев: «Семя Христово — пища верных. Про это и сказано: Примите, ядите… И кто ест плоть мою, тот не умрёт и на суд не придёт, а перейдёт из смерти в живот!

Богословам нашим не открылось, что под плотью Христос разумел не тело, а семя, которое и в народе зовётся плотью.

Вот это понимание и должно прорезаться в сознании человеческом, особенно в наши времена, в век потрясённого сердца, и стать новым законом нравственности. А без этого публичный дом непобедим, не будет истинного здоровья, мужества и творчества».

Так перевод одного-единственного слова с обыденного языка на сакральный переворачивает душу и меняет религиозную догму.

Кровь и плоть — два священных родника, и, принимая в себя истинную кровь и истинное семя, человек сам становится семенем вечного.

О передаче волшебной силы через таинственную телесную жидкость, возможно, через плоть, сказано и в былине о Святогоре. Едва лёг он в свой каменный гроб, как «пошла из него пена вон». Под воздействием этой таинственной пены и совершается акт передачи силы от одного богатыря к другому: «Гэворил Святогор да таково слово: "Ты послушай, крестовой мой брателко! Да лижи ты, возьми ведь пену мою, дак ты будешь ездить по Святым Гэрам, а не будешь ты бояться богатырей, никакого сильного могучего богатыря… ”».

Однако Илья Муромец отказывается перенять силу и посвящение, и древнее знание уходит под спуд.

С магическими технологиям коби были знакомы и отцы христианской церкви: по их мнению, брачный союз распространяет действие церковной благодати и, главным образом, причастия на обоих супругов, иногда без желания и даже при явном протесте одной из сторон; так «неправедный муж от праведной жены просвещается».

Загадочный пример воздействия через плоть, точнее, через «секреты» своего тела, оставил нам Коба-Сталин. По свидетельству его сподвижника по Енисейской ссылке Я. Свердлова, Сталин регулярно давал вылизывать свою миску щенку лайки, взятому на воспитание. Похоже, речь шла о легендарной собаке-канаке (от слова «кунак» — друг), которую, согласно легендам, вырастил на Севере ссыльный Джугашвили. Разумеется, подобное общение с хозяином позволяло воспитать умнейшего и верного помощника, каким, по мнению северян, и является волшебная канака. Весьма забавно, но в той же Туруханской ссылке собаку завёл себе и Свердлов. Четвероногого друга он без обиняков назвал Пёс. Кобелёк не зажился на белом свете; позднее его шкура перекочевала в Кремль, в наркомовский кабинет Свердлова. «Верен при жизни, верен по смерти», — так объяснял он свою безобидную причуду.

Итак, мы определили загадочную волховскую кобь как систему передачи тайной информации через слово (образ), через знак (действие), через тесный телесный контакт, и через полевые и волновые структуры.

Кобь как волховской дар, возможно, — удел избранных, но сам Велесов Ключ — язык общения на более высоком уровне выражения, чем обычная бытовая речь — доступен всякому человеку, идущему путём Посвящения — это язык волшебных возможностей, данный нам для постижения тайны Природы и общения со всем живым в Мироздании. Его понимают животные, ему подчиняются стихии, и в этом смысле он — подлинный язык естества и наречие нашей души.