И плавал между нами меч,

Как меж Изольдой и Тристаном

Сказочные испытания — отголоски реальных. Среди них — созерцание «спящей» девицы, которую ни в коем случае нельзя «будить». Это испытание запечатлено в легенде о рыцаре Тристане и Королеве Изольде, оно же нашло отражение и в Библии как Тобиасова ночь.

Образ рокового меча (топора или кинжала), разделяющего влюблённых, возник ещё в глубокой древности. Античные мифы рассказывают о том, что некогда сам Зевс разделил две половинки единого существа, обрекая их на вечный поиск утраченного единства. В инициатической реальности обоюдоострый меч (скрыто фаллический символ), мог преображаться в лабрис — двусторонний топорик Великой Богини, символ мистической девственности и жреческого служения. Ночь Целомудрия, проведённая в объятиях Девы, демонстрировала полную власть над страстями и духовную зрелость юношей.

Мотив присутствия юной девы в мужском тереме использовал и Пушкин. Исследователи уверены, что его сказка «О мёртвой Царевне и семи богатырях» отражает исторические реалии, но сказка сохранила канву посвящения лишь отчасти: пригожая девица попадает в «лесной терем», живёт там некоторое время, искушая семерых богатырей своей юной прелестью. Согласно нравственному закону Рода, богатыри ставят её перед выбором: «Одному женою будь, прочим ласковой сестрою…» Её внезапная смерть становится сюжетной развязкой.

Автор «Археологического словаря» Г. Н. Матюшин уверен, что речь идёт об инициатической смерти: «До сих пор на островах Океании юноши-холостяки первобытного племени поселяются в особом «мужском» доме, к которому не имеют права даже близко подойти женщины. В сезоны охоты или рыболовства в таком доме у папуасов поселялись все взрослые мужчины — связь с женщинами была строго запрещена. Но в таких домах обычно прислуживали женщины из других племён, связь с которыми не считалась греховной. Видимо, в сказке «О спящей царевне и семи богатырях» сохранилось воспоминание о такой общей возлюбленной группы мужчин-холостяков. У Пушкина царевна умирает от яда. У первобытных племён женщине, бывшей коллективной возлюбленной, достаточно было пройти обряд мнимой смерти, сменить имя — и можно было выйти замуж и забыть все прошлые тайны'».

Однако чудесная сказка Пушкина — лишь слепок с более древнего оригинала; её связь со сказочным фольклором Западной Европы, а точнее, со сказкой «Белоснежка» не вызывает сомнений. Поначалу, кажется, что сходства не так много: разве что матери обеих героинь умирают, так и не успев оправиться от родов, при этом дочери их наделены редкой, поистине мистической красотой, и Пушкин бережно сохраняет намёк на белоснежный цвет кожи Царевны. «Мать брюхатая сидела, да на снег лишь и глядела…», — завистливо ворчит злая Мачеха.

История Белоснежки более романтична, она начинается с капельки крови на белом полотне: Королева, вышивая, укола себе палец. «Пусть будет у меня дитя с кожей базой, как снег, с румяными губами и чёрными, как смоль, волосами», — загадывает она, упоминая символические цвета Триединой Богини.

«Белолица, темноброва, нраву кроткого такого…», — вторит ей сказка Пушкина, но для третьего символического цвета не находится места. Обе девушки остаются сиротами, и злобные Мачехи-колдуньи вскоре начинают завидовать их красоте. Девушки изгнаны, красавицу Белоснежку спасают семь забавных гномов. В сказке Пушкина они вырастают в статных богатырей, но сути это не меняет. В означенный час является Мачеха, преобразившаяся в Старуху, и даёт Белоснежке яблоко забвения. Присутствие в сказке трёх образов: Девы, цветущей Женщины и Старухи — суть знак Триединой Богини — тайной вдохновительницы огромного пласта Женских сказок.

Кусочек отравленного яблока застревает в горле у Царевны, и девушка засыпает: «Так тиха, бела лежат, что лишь только не дышала», — пишет Пушкин. «Так прекрасна была Дева, скованная волшебным сном, что гномы не решились хоронить её, они положили её в стеклянный гроб, чтобы любоваться её красотой», — говорит сказка о Белоснежке. В финале обеих сказок юный витязь рушит ледяные оковы зачарованного сна и будит красавицу поцелуем.

Подобный сюжет или мотив не встречается в наших народных сказках. Сказка Пушкина о Мертвой царевне и о семи Богатырях — гениальная интерпретация европейского мифа о Триединой Богине.