Уильям был в ярости. Весть о том, что Император желает, чтобы он наставил его дочь в христианской вере, успокоила его на несколько часов, но ровно до тех пор, пока он не узнал, что в городе есть ремесленники-христиане, привезенные в плен из Венгрии и Грузии много лет назад, которым Мар Салах отказывал в причастии.

Причастие было им отказано до тех пор, пока они не согласятся снова креститься в несторианской церкви и не отрекутся от власти Рима. И даже тогда Мар Салах совершал литургию только за плату.

Этот Мар Салах еще более извратил закон Божий, взяв себе трех жен на татарский манер и омрачив свою душу, потребляя каждую ночь огромное количество черного кумыса.

— Этот человек — пятно на репутации клириков повсюду! — крикнул Уильям Жоссерану.

— Напротив, брат Уильям, я бы сказал, он в точности как любой клирик, которого я когда-либо знал.

Уильям кивнул, соглашаясь.

— И все же возмутительно, что такой человек выступает против меня, посланника Папы!

— Он, без сомнения, видит в тебе угрозу своему положению.

— Для священника думать о себе прежде Бога — бессовестно. Мы все слуги Христовы!

— Нам надлежит быть более политичными, Уильям. Этот Мар Салах имеет некоторое влияние при дворе. Если мы хотим вести дела с татарами, нам следует осторожнее говорить о нем.

— Мы здесь, чтобы показать им истинный путь к спасению, а не вести с ними дела! Ты говоришь о них, словно они нам ровня. Эти татары — грубые, крикливые и зловонные!

— Они говорили то же самое о тебе.

— Мне нет дела до их мнений. Мне важна лишь истина! Я хочу, чтобы ты пошел со мной сейчас и обличил этого Мар Салаха, и напомнил ему о его долге перед Богом.

Жоссеран бросил на него гневный взгляд. Он не станет подчиняться приказам этого высокомерного церковника. И все же он не мог отказать ему в своих услугах переводчика.

— Как пожелаешь, — вздохнул он.

***