Сияние одинокой масляной лампы отражалось в серебряном кресте на алтаре. Уильям упал на колени, повторяя слова «Отче наш». Жоссеран помедлил, а затем сделал то же самое.

— Что вы здесь делаете? — спросил Мар Салах на тюркском.

Жоссеран поднялся на ноги.

— Вы Мар Салах?

— Да.

— Вы знаете, кто мы?

— Вы — варвары с запада.

— Мы верующие во Христа, как и вы.

Своим длинным, угловатым лицом и ястребиным носом Мар Салах больше походил на грека или левантийского иудея. У него даже была тонзура, как у самого Уильяма. Но зубы у него были плохие, а на черепе виднелись красные, воспаленные пятна от какой-то кожной болезни.

— Что вам нужно?

— Брат Уильям желает поговорить с вами.

Мар Салах смерил их взглядом поверх своего носа.

— Скажи ему, что ему здесь не рады.

— Как я и говорил, он не в восторге от нашего вида, — сказал Жоссеран Уильяму.

— Спроси его, правда ли, что он сказал Императору, будто мы не истинные христиане.

Жоссеран повернулся к Мар Салаху.

— Он знает, что вы сказали о нас Императору.

— Он спросил меня, что я о вас думаю. Я ему сказал.

— Что он говорит? — спросил Уильям.

— Он изворачивается. — Жоссеран снова повернулся к несторианину. — Брат Уильям разгневан, потому что вы отказались причащать грузин и венгров, пока они не крестились в вашей церкви.

— Кто вы такие, чтобы меня допрашивать? Вон!

— Что он теперь говорит? — крикнул Уильям. Если бы только у него был дар к языкам, которым обладал этот безбожный рыцарь!

— Он говорит, у вас нет права его допрашивать.

— Нет права? Когда он развратничает с тремя разными женами? Когда он позорит имя своей церкви, напиваясь до беспамятства каждую ночь, и берет деньги с бедных душ, которых татары держат здесь в заложниках, просто за совершение литургии!

— Он говорит, что вы грешите с тремя женами, — сказал Жоссеран Мар Салаху, — и что вы крадете деньги у христиан за совершение ваших религиозных служб. Что вы скажете в свое оправдание?

— Я не обязан отчитываться перед вами за то, что я здесь делаю! Или перед вашим Папой на западе! Император не станет вас слушать. А теперь вон!

Жоссеран пожал плечами. Ему не хотелось ввязываться в богословский спор между двумя вонючими священниками.

— Он говорит, ему нечего сказать, и нам следует уйти. От нас здесь нет никакой пользы. Давайте сделаем, как он говорит.

— Скажи ему, что он будет гореть в адском огне! Бог узнает его таким, какой он есть, и пошлет на него своих ангелов-мстителей!

Жоссеран молчал.

— Скажи ему!

— Проклинай его по-своему, если хочешь. Нам это не поможет.

Он вылетел из церкви. Даже с улицы он слышал, как два священника все еще оскорбляют друг друга внутри, каждый на своем языке. Они походили на двух мартовских котов в ночном переулке.

***