Прошло три недели с тех пор, как они покинули Кашгар. Каждый день они проезжали, пожалуй, семь-восемь лиг, проводя ночи в одном из городов-оазисов или за стенами караван-сарая. Но однажды после полудня Хутулун остановила караван у рощицы корявых тополей и приказала татарам разбить лагерь на ночь в открытой пустыне. Она не дала никаких объяснений своему приказу.

— Оставь верблюда оседланным, — сказала она Жоссерану. — Я хочу, чтобы ты поехал со мной.

Его верблюдица взревела от такой несправедливости, когда Жоссеран снова заставил ее подняться. Он последовал за Хутулун на север, через пустыню.

Они ехали по узкому ущелью, следуя по высохшему руслу ручья. Красные утесы вздымались на сотни футов по обе стороны от них. Мягкое «сук-сук» Хутулун, которым она понукала своего верблюда, эхом отдавалось от скальных стен. Жара была невыносимой.

Затем Жоссеран поднял голову, и то, что он увидел, заставило его затаить дыхание. Скала была испещрена пещерами, и у входа в каждую из них из цельной породы были высечены идолы. Они были похожи на идолов Боркана, которых он видел в Куче, и некоторые были высотой в три человеческих роста. Изящные каменные одеяния, выветренные веками, развевались в безветренной тишине каньона.

— Святой кровью всех святых, — пробормотал он.

Хутулун остановила своего верблюда.

— Разве не чудо?

— Это то, что ты хотела мне показать?

— Есть и еще кое-что, — сказала она. Она спрыгнула и стреножила передние ноги своего верблюда. Жоссеран сделал то же самое.

— Что это за место?

— Это долина тысячи Будд. Однажды сюда пришел монах по имени Ло Цунь, и было ему видение бесчисленных Будд, возносящихся к небу в облаке славы. Он провел остаток своей жизни, воплощая это видение в реальность.

— Один человек не мог сделать всех этих идолов.

— В дальнем конце долины раньше был монастырь. Монахи, жившие там, посвятили свои жизни созданию этих статуй.

— Но как они их туда поднимали? Пути наверх нет.

— Путь есть, но он крутой. Пойдем.

Жоссеран последовал за ней, когда она начала карабкаться по скалам. Он чувствовал себя медведем, ковыляющим за газелью. Хутулун не останавливалась, чтобы перевести дух. Он не мог ее догнать.

Она ждала его на уступе высоко на скале. Легкий налет пота на ее лбу был единственным внешним признаком ее усилий. Он рухнул на колени, задыхаясь. Придя в себя, он поднял на нее глаза и увидел на ее губах медленную, насмешливую улыбку.

«Всеми святыми, — подумал он. — Ее матерью, должно быть, была горная коза».

Он огляделся. Головокружительная панорама: красные утесы ущелья, белые пики Небесных гор далеко позади, пробивающиеся сквозь знойную дымку полудня.

Вокруг и над ним были статуи идолопоклонников, одни вырезаны из дерева, другие из камня. Некоторые лежали, подперев головы руками, как гурии в бане. Они были гораздо больше, чем он представлял, глядя на них снизу, из долины. Он прикинул, что некоторые из них были, пожалуй, длиной в дюжину шагов.

Когда он вернется в Акру, никто не поверит, что он видел такое.

Он, спотыкаясь, поднялся на ноги.

— Сюда, — сказала она и повела его в устье пещеры.

Внутри горы царила благословенная прохлада, и каждый звук был усилен. Он вдохнул вековую сырость.

Когда его глаза привыкли к полумраку, он увидел, что от входа ведет множество туннелей, испещривших скалу, как соты. Некоторые вели в сводчатые помещения, едва вмещавшие одного человека, другие были размером с церковь, высеченные квадратом из скалы с усеченными и сводчатыми крышами.

Напротив входа находилась прямоугольная платформа, на которой стояла гигантская терракотовая статуя этого Боркана, сидевшего с поднятой правой рукой, освещенная шевроном света из входа. Мочки его ушей были неестественно длинными, почти до плеч, а его тяжело опущенные веки были скромно прикрыты, как у девицы. На нем было одеяние, похожее на тогу, и он был искусно расписан охрами и аквамаринами.

Его последователи были расставлены в нишах в скале вокруг него — терракотовые статуи в человеческий рост, и в темноте они были так реалистичны, что Жоссеран чуть было не схватился за меч.

— Они всего лишь из глины, — пробормотала Хутулун и повела его в одну из меньших пещер, ведущих из главного зала.

Там было еще темнее, и ему потребовалось несколько мгновений, чтобы разглядеть фигуры на потолках и стенах. Он ахнул. Вся стена была заполнена росписями, в основном этого Боркана и его последователей с их сатирскими улыбками. Но было и множество других фигур: его почитатели и ангелы, а также портреты царей и цариц в пышных дворцах, воины в бою, крестьяне на своих полях, адские музыканты с лютнями и флейтами. Все это было искусно написано темперой по штукатурке — фантастический подземный мир горных пейзажей и укрепленных замков, небеса, похожие на мраморную бумагу, кишащие громовыми демонами, чудовищами и нагими гуриями, — все выполнено тончайшей кистью в черных, кремовых и нефритовых тонах.

— Это… ад, — прошептал он.

— Ты не понимаешь.

— Монахи Боркана упиваются такими вещами?

— Картины не для услады, а чтобы показать тщетность мира, — сказала она. — Настоящее имя Боркана — Сиддхартха. Он родился великим царевичем, но однажды отказался от своей легкой жизни, чтобы стать монахом. Он учил, что все преходяще, что счастье и молодость не могут длиться вечно, что вся жизнь — страдание, и мы заперты в бесконечном круге рождений и перерождений. Если у тебя хорошая жизнь, твоя следующая жизнь будет лучше. Если ты делаешь плохие вещи, в следующий раз ты вернешься нищим или, может быть, вьючным животным. Но только отказавшись от всех желаний, можно вырваться из бесконечного колеса и достичь небес.

— Отказаться от желаний?

— Все страдания — результат нашего желания удовольствия или власти. Смотри. — Она провела пальцем по стене. — Это Мара, бог иллюзий. Он нападает на Боркана с пылающими камнями и бурями, искушает его золотом, коронами и красивыми женщинами. Но Боркан знает, что все это — призраки, и он не уступит своей божественности.

— Значит, Боркан не бог?

— Он — человек, который нашел путь к источнику Бога. Он понимает Дух Голубого Неба.

Жоссеран покачал головой.

— Я не знаю, что и думать, — сказал он и повернулся к ней. — Зачем ты привела меня сюда?

— Не знаю. Я и сама была здесь лишь однажды, еще девочкой, когда ехала с отцом в Каракорум. Он показал мне это место. Я вспомнила о нем по дороге и почему-то подумала… что ты поймешь.

— Но ты не веришь в этого идола… этого Боркана?

— Есть много религий, и в каждой — своя правда. Нет, я не последовательница Боркана. Но разве здесь не прекрасно?

Она думает, что я пойму. Значит, она, как и он, чувствовала между ними какую-то связь, непонятную симпатию. Я — рыцарь-христианин, тамплиер; она — дикарка, татарка, не знающая ни кротости, ни скромности христианки. И все же, да, она права, мы каким-то образом понимаем друг друга.

— Сюда, — прошептала она.

В следующей пещере изображения плясали и сплетались. Жоссеран едва не отшатнулся. Стены были покрыты темперной росписью соитий мужчины и женщины. Возбужденная мужская плоть была выписана с изящной точностью; его соития с девой были радостны и акробатичны. Солнечный свет, пробиваясь сквозь узкие проходы, отбрасывал на фриз золотистое сияние, оживляя мерцающим светом теневое любовное действо идолов.

— Что не так? — прошептала она.

— Дьявольская работа!

— Художник лишь изобразил то, что было похоже на твои недавние встречи с той женщиной и ее двумя дочерьми.

— Это грех.

— Ты говоришь мне, что это грех, и все же две ночи назад ты без особых колебаний отдался тем женщинам. Видно, я совсем не понимаю, что значит быть христианином.

Он не видел ее лица в полумраке пещеры, но услышал упрек в ее голосе.

— Уильям говорит, что плотская любовь — орудие Дьявола. То, что я сделал, — неправильно.

— То, что ты сделал, — естественно. Это было бы неправильно, только если бы муж той женщины не знал, что ты делаешь. — Она снова повернулась к фризу. — Посмотри на эту картину. Видишь? Бог, что так бесстыдно пользуется орудием Дьявола, — это Шива, бог личной судьбы. У каждого из нас есть судьба, говорит Боркан, но у нас есть и выбор. — Она легко провела пальцем по поверхности темперы. — Разве ты не думал о нас, соединенных так, как Шива соединен со своей женой? Разве ты не думал иногда, что это твоя судьба? И моя?

Голос его прервался.

— Ты знаешь, что думал.

— И все же я не отдана тебе в жены и никогда не буду. Разве это для тебя тоже не грех, христианин?

— Зачем ты меня дразнишь?

Она подошла ближе к росписи, где владыка, которого она назвала Шивой, покрывал свою жену, как кобылу.

— Эта жажда. Она лишает нас покоя, но мы не можем от нее избавиться. Ты и твой шаман говорите, что знаете путь лучше нас, татар, и все же вы безумствуете от своей природы, как человек, заблудившийся в пустыне, мучается от жажды.

Он не мог этого отрицать.

Она положила руку ему на плечо.

— Нам пора.

Он разозлился. Женщины должны быть скромными, их нужно защищать, оберегать. Эта дикая леди не была ничем из этого. Так почему же его так тянуло к ней? Сначала она заставила его усомниться в своей вере, теперь она заставляла его сомневаться даже в собственном сердце. И все же, по правде, она лишь давала голос каждому сомнению, каждой мятежной мысли, которые у него когда-либо были и которые он никогда не осмеливался высказать. Она была подобна зову сирены, обращенному к той части его души, которую он прятал всю свою жизнь. Его захлестнули кощунственные мысли, еретические идеи и отчаянная тоска по чему-то недостижимому.

— Нам пора, — повторила она.

Он не двигался. Руки его висели по швам.

— Христианин?

— Я покинул Акру, чтобы доставить монаха к вашему царевичу Хулагу. Я думал, что вернусь за стены в течение месяца. Я ничего из этого не хотел.

— Начиная любой путь, мы не можем знать, куда он нас приведет. На пути возникают препятствия и заставляют нас сворачивать на другие тропы. Таков порядок вещей. Пойдем. Нам пора. Скоро стемнеет.

Он последовал за ней из пещеры. Снаружи солнце было медным шаром, и долина тонула в тени. Призрачная луна висела в небе изысканного цвета. Он протянул к ней руку, чувствуя, что она достаточно близко, чтобы дотронуться.

Он пошел за Хутулун по тропе, оставив идолов нести свою одинокую стражу на горе еще одну ночь.

***