Одноглазый указал на север.

— Пылающие горы, — сказал он.

Цепь красных холмов тянулась к горизонту, насколько хватало глаз. Бесчисленные реки прорезали в их склонах овраги, создавая на красной глине узоры, похожие на языки пламени. В послеполуденной дымке горы и впрямь казались стеной огня.

И все же худшая часть пустыни была еще впереди.

Жоссеран шел в тени своего верблюда, предпочитая это постоянной тряске на жестком деревянном седле и пытке солнцем. Он слышал, как позади него тяжело дышит Уильям.

— Приятный денек для прогулки, брат Уильям.

— Я в агонии.

— Состояние, высоко ценимое перед Богом. Однажды тебя канонизируют. Тогда все это покажется пустяком.

— Не насмехайся надо мной, тамплиер.

Жоссерану стало его почти жаль. Лицо монаха покрылось волдырями от солнца, борода спуталась, а плоть сошла с лица — жара, усталость и благочестие взяли свою ужасную дань.

— Я не хотел насмехаться.

— Боюсь, я ошибся, доверив тебе свою жизнь.

— Ты все еще жив, не так ли? Не забывай, кто спас тебя в тех проклятых горах. Хотя я так и не услышал за это ни слова благодарности.

— На то была воля Божья, чтобы я выжил. Возможно, Он хочет сделать меня орудием твоего спасения. Хотя я вижу, ты сопротивляешься этому на каждом шагу. Ты нарушил свое слово. Ты сказал, что исповедуешься мне прошлой ночью.

— Мои грехи подождут.

— Куда ты ходил с татарской ведьмой?

— Она хотела показать мне пещерные росписи, которые эти последователи Боркана оставили в одной пещере.

— Ты блудил с ней, я знаю! Держись от нее подальше, тамплиер! Женщина — врата Дьявола, путь нечестия, жало змеи.

— Тогда зачем Господь создал Еву, церковник?

— Она была помещена на землю, чтобы сохранить наш род и заботиться о наших детях и домах. Она также была создана как искусительница, чтобы испытать нашу святость. Все зло приходит в мир через Женщину.

— Ты так думаешь, брат Уильям? Потому что мне кажется, что оно приходит к нам через мужчин. Я не видел, чтобы женщины резали детей и насиловали других женщин, но я видел, как это делают мужчины. Даже мужчины с крестами, нашитыми на их сюрко.

— Если эти женщины и дети, о которых ты говоришь, были сарацинами, то ты должен знать, что Папа дал особое дозволение тем, кто избавляет мир от неверных. Это называется малецид — убийство творящих зло. Следовательно, это не грех. Но мы говорим не о грехе насилия. Мы говорим о грехе похоти.

— Похоть не кажется таким уж ужасным грехом, когда видишь людей с выпущенными кишками. Разве в Библии не сказано: «Не убий»?

— Ты хочешь спорить со мной о богословии, тамплиер? Говорю тебе, человек не всегда может быть кротким. Разве Господь не изгнал менял из Храма? Избавлять мир от греха — не грех.

— Я узнаю грех, когда вижу его. Я знаю, что когда человек режет другого и продает его детей в рабство, то это грех, будь его жертвы франками или сарацинами. И как может младенец быть злым? На то была воля Божья, что он родился у магометанки, не так ли? А как насчет христианского рыцаря, который отрубает голову этому младенцу, изнасиловав его мать и вспоров ей живот? Он после этого прямиком в рай? В этом и есть справедливость и истина Божья?

Жоссеран резко дернул за носовую веревку верблюда и вскарабкался ему на шею. Он взобрался наверх и уселся на жесткое деревянное седло, предпочитая муки солнца и тряску верблюжьей спины мнениям благочестивых.

***