Жоссеран встал рано и тихонько выскользнул из постели. Три женщины, свернувшись калачиком, спали друг с другом. Вина пришла, как это всегда бывает, с утром. «Я попрошу отпущения у брата Уильяма, — подумал он. — Пойду к нему этим же утром».

И все же, подумал он, по сравнению с другими моими грехами, это, право, пустяк. Этот человек сам пришел ко мне и предложил своих женщин; он считает это делом похвальным. Почему я должен быть в грехе за то, что принял то, что было предложено добровольно?

Солнце еще не взошло. Зеленый черепичный купол магометанской мечети проступал сквозь влажный, клубящийся туман. Мужчины в тюбетейках с белым кружевом двигались по улицам бесшумно, как призраки. Женщина под чадрой метнулась прочь за деревянную, утыканную гвоздями дверь.

Это был подземный мир, такой же чуждый ему, как если бы он провалился сквозь земную кору. Здесь, за пределами всех христианских законов, он был брошен на произвол судьбы со своими собственными сомнениями. Освобожденный от строгих правил Устава и удушающих предписаний своей Церкви, он видел себя яснее, чем когда-либо в жизни.

Его свежевыстиранная одежда быстро высохла на сухом воздухе. Он направился через просыпающийся город к дворцу даругачи. Одноглазый уже оседлал и навьючил верблюдов. Увидев Жоссерана, он сделал непристойный жест одним пальцем и большим и указательным пальцами другой руки. Он загоготал и весело харкнул в пыль.

Уильям стоял у загонов, сложив руки перед собой, как кающийся грешник.

— Я выслушаю твою исповедь, когда пожелаешь.

— Будь ты проклят, святоша.

— Я бы думал, проклятие — это та тема, которой ты хотел бы избежать.

Жоссеран вздохнул.

— Я приду к тебе на закате. Тогда и выслушаешь.

— Да будет прославлен Господь. Я уже начал опасаться, что у тебя нет стыда.

— Мне стыдно за многое.

Он поднял правую руку.

— Исповедуйся мне сегодня во всем, дабы я освободил тебя этой рукой от всех твоих грехов.

Жоссеран покачал головой.

— Я обвиню себя в том, что произошло прошлой ночью, но это все, что ты от меня получишь.

— Ты желаешь претерпеть муки Дьявола в огне? — прошипел ему Уильям.

Жоссеран кивнул.

— Возможно, именно этого я и хочу.

Хутулун с ним не разговаривала, даже не смотрела в его сторону. Через час после рассвета они выехали караваном, через окутанные туманом поля, в унылую серую сланцевую пустыню.

Позже тем же утром они остановились у дальних границ оазиса, чтобы пополнить запасы воды из последнего колодца. Песок уже был в его одежде, в мельчайших морщинках у глаз, в бороде. Пустыня быстро отвоевывала свое.

Она присела у одной из грязных канав, наполняя свою кожаную флягу.

— Далеко ли нам до места назначения? — спросил он.

— А что? Ты предпочел бы остаться в Гаочане?

Что-то в ее тоне ему понравилось.

— Я нашел Гаочан оазисом наслаждений.

— Там, куда мы едем, — резко бросила она, — только пустыня.

Она прошла мимо него. Жоссеран смотрел ей вслед. У христианской женщины он бы сказал, что это очень похоже на ревность. Мысль о том, что Хутулун одолевает такое чувство из-за него, придала ему сил. В то утро он легко вскочил на своего верблюда и весь долгий жаркий день не переставал улыбаться.

***