В старом парке было тихо и почти безлюдно: будний день удерживал жителей города в плену стен офисов, контор и лабораторий. Заводы и фабрики все так же коптили безоблачное небо; школы и университеты отпускали детей и взрослых на свежий воздух лишь на минутку – выскочить во двор на перерыве, глотнуть свежего воздуха с еле заметным привкусом наступающих холодов; в магазинах полки, стеллажи и холодильники ломились от товаров, ожидая вечернего наплыва покупателей. Все было обычно, как и в любой другой осенний день в любом месте на земле.

Листья облетали с деревьев, укрывая холмистый парк богатым ковром – там, чуть поодаль, в нескольких шагах от набережной, было сыро и влажно: прелая, щедрая земля принимала дар осени с радостью и распростертыми объятиями. Деревья стыдливо дрожали, теряя праздничный наряд. Они бы с радостью удержали, оставили яркие, так украшающие их листья, но время бессердечно и неумолимо – и, грустя, деревья отдавали земле красоту, роняя листья один за одним, как роняют в огонь прощальные письма ушедшей любви.

Осень пришла в город.

На залитой осенним солнцем набережной танцевала девушка.

Девушка танцевала, не глядя на осень, не обращая внимания на прохладный ветер, не замечая течения времени – тоненькая фигурка на фоне массивного моста через широкую реку, вольно несущую глубокие воды куда-то далеко-далеко, из зеленого лета в непроглядную, холодную зиму…

Хрупкая, как веточка, с разметавшимися каштановыми волосами, девушка, не отрываясь, смотрела в небо, высоко задрав вверх остренький подбородок. Она кружилась, раскинув руки, ноги легко касались чуть нагретого асфальта – казалось, еще мгновенье, оторвется от земли и взмоет в пронзительно-голубое небо. Тонкая блузка наполнялась ветром, словно парус; юбка летала вокруг колен, открывая взгляду крепкие икры и аккуратные ступни в простеньких туфельках на небольших каблучках.

Оранжевые листья клена, шурша, проносились мимо ее ног и, перелетев через парапет, взмывали вверх, а потом маленькими корабликами опускались на темную, чуть дрожащую речную гладь.

Казалось, только ей одной слышна удивительная музыка, которая сопровождала странный танец. То притопывая, то кружась, то покачиваясь, девушка грациозно двигалась в такт беззвучной мелодии.

Редкие прохожие смотрели на нее, качая головой, и шушукались гуляющие по парку пожилые парочки. Девушка танцевала: ей не было дела до осуждающих взглядов. Счастье переполняло; она знала, что там, в тени деревьев, под последними солнечными лучами, вырванными небом у уходящего лета, в кружевной тени пылающих огнем деревьев, сидит ее возлюбленный, а в руке у него кисть, а на голове смешной берет с большим помпоном, спадающий на одну сторону. Смешной берет, смешной человек, милый чудак. Перед ним мольберт; и блики, солнечные блики, проникающие сквозь паутину деревьев, мешают ему рисовать. Ему нужно закончить картину: странную какофонию красок, которая украсит собой залитую сотней искусственных свечей гостиную в шикарном многоэтажном особняке. Именно поэтому они сейчас тут, в парке. Здесь так чудесно работается, и через несколько часов этюдник пополнится новыми эскизами. И он сможет выполнить этот важный для них заказ.

Впрочем, его совсем не интересуют деньги. Крыша над головой и краски – все, что ему нужно.

И с некоторых пор – она.

Да, художник давно сидит там, под деревьями, и не отрываясь, смотрит на девушку на набережной. Он улыбается; мечтательная улыбка мгновенно превращает его в мальчишку. Как легко, оказывается, сбросить десяток лет – просто выйти в парк, сесть в отдалении и смотреть, как кружится в бликах осени твоя возлюбленная.

В ней есть немного практичности – а может, просто очень много жизни, слишком много жизни в таком маленьком хрупком создании. Как хорошо, что сейчас она не знает, что именно он пишет: нет, не работает над картиной, которая принесет обоим так называемые «средства к существованию» – деньги, способные решать многие проблемы. Что ж, это он виноват, что она уволилась с работы, и потратила столько сил и времени на его первую за многие годы выставку. Он виноват, кругом виноват! Не верил, что из этой затеи выйдет хоть что-то путное, не верил, что старые работы хоть кого-нибудь в состоянии заинтересовать, а новые – что новые работы вообще могут появиться, не верил… И все-таки рисовал тайком и выбрасывал рисунки, а она находила их в мусорном ведре и плакала, разглаживая ладошкой на коленке – плакала, вцепившись зубами в указательный палец, чтобы не разреветься в голос, чтобы он не услышал. Пусть так, пусть. Он виноват: он знает это. Но в тоже время уверен, что может сделать так, чтобы она больше не плакала никогда.

Он закончит, конечно, закончит ту картину – для нее, для них. Но только не сейчас. Нет, сейчас попросту нельзя работать над заказом: это слишком расточительно, тратить такой чудесный день на работу, которая требует лишь немного техники и времени. Такой день для вдохновения, и он пишет свою любимую, в длинном, старинном длинном воздушном платье – как у феи или лесной принцессы, кружащуюся под осыпающейся листвой осенью.

Несколько эскизов уже готово.

Закусив губу, художник пишет, пытаясь снова и снова уловить и перенести на бумагу грациозные движения танцующей девушки. А удивительные кружащиеся вокруг него листья он добавит позже. Ах, какое богатое сочетание цветов! Все оттенки охры, а небо, небо! Какое чистое, лазурное, прозрачное! Сейчас – набросать, запомнить. Потом – дома, когда она ляжет спать – попытаться уже на холсте восстановить все богатство осени и гармонично вписать ее фигуру в композицию картины.

Заказ подождет: сейчас он должен, просто обязан написать ее на фоне этой набережной, в листопаде рыжем, рыжем и красном, и листья кружат, как огромные конфетти, выпущенные из гигантской хлопушки.

Вся его жизнь оказалась картиной, выполненной на заказ: все чужое, не твое, все не так, что хотелось, все не то, к чему лежала душа. Может, уже хватит? Может, годы, что он жил не своей жизнью, стали достаточным искуплением совершенного когда-то предательства? Как он был молод, глуп, самонадеян… самовлюблен… мог ли он кого-то любить? Простили ли его? Тогда – нет. На что он потратил жизнь, и где сейчас все те люди, которых он растерял за последние двадцать лет…

Искупление было достаточным: годы, долгие годы прозябания на нудной, не имеющей отношения к творчеству работе, и страх взять в руки карандаш ли, кисть… Наконец-то он сможет жить так, как нужно ему. Без оглядки на все, что есть вокруг, на все, что было, на всех, перед кем он так виноват. Теперь у него есть она. Чудное чудо, дивное диво – хрупкая девушка с твердым взглядом и упрямым подбородком. Она совершила подвиг. Он снова стал рисовать. Правда, поначалу втайне от нее.

Сейчас он рисует свою Музу, свое счастье – девушку, которая изменила его жизнь, которая встряхнула его заплесневелую душу, как подушку, и выбила всю пыль, всю грязь, и наполнила жизнь новым смыслом – такую хрупкую девушку, невесомую, нежную и сильную в то же время. Ту, что содрала с окон его квартиры старые, пыльные, мрачные портьеры, которые висели там с незапамятных времен, и впустила живительный солнечный свет в его дом – и в его душу.

Как, оказывается, может быть светло и радостно у человека на душе. И жизнь кажется наилучшим из даров, возможных на этой земле.

Она – она одна что-то да значит в его жизни, а не тот важный господин, который думает, что за деньги можно купить художника. Работу можно купить, но творчество, Музу – никогда. Это ее, а не тот глупый сюжет, который он закончит позже, за несколько вечеров, ее он должен рисовать несчетное количество раз, запечатлеть в десятках полотен, на века, ее дивный образ, прекрасные черты, и попытаться передать через холст, масло и касание кисти ее жажду жизни – жажду, которой каким-то чудом хватило на двоих.

Он нарисует ее – снова, сейчас, еще раз.

Картина на заказ подождет.