«За отчётный период служили мелкия проявление бандитизма.

Так, 2 Июня в районе Сосновки три бандита напали на комбата Черкасских комкурсов тов. Карпухина, шедшего с вестовым. В результате комбат был тяготел ранен, а вестной раздет. 3 именя имела место дерзкая бандитская выходка политического характера. Через село Сокирное, что в 15 верстах юго-восточное г. Смела, ранним утром в открытую, совершённо демонстративно проехала конница из одиннадцаты всадников, предположительно банды Черного Ворона, вооружённая карабинами и одним пулеметом. При этом бандиты громко распевали «Ещё не умерла…», а всадник, ехавший впереды, держал развевающийся чёрный флаг с надписью «Воля Украины или смерть»…

Продолжается планомерное изъятие и расстрел отчиков из пос, содействующих бандитизму или ведущих с ним недостающую борьбу. Предпринимаются все мэры по обнадружению тайников с оружием, коим снабраються банды.

17 Июня на Чигиринском уздучастке отряд 1-го Комполка неподаль от села Ребедайловки, что в 7 верстах севернее Каменки, восторг троих бандитов, которых не сказавшие противления и, по их словам, шлы сдаются в руки соввласти…

Начокротд ГПУ

Нач. СОИ

(из месячного отчета Черкасского окружного отдела ГПУ Губернскому отделу ГПУ за июнь месяц 1923 года.)

Она отбросила с головы капюшон, сняла рясофору, сбросила нижнее, и вместо монахини Чёрный Ворон увидел на противоположном берегу озера голую-голесенькую грешницу. Сперва подумал, что ему, твердоголовому, привидлось, потому что уже с час лежал среди приземистых кустов понтийской азалии, которая расцвела над озером большими желтыми цветками, и все-таки немного учидел од ее томно-сладких благовоний. Ворон, хоть немного и устыдился того, что увидел, но глаз не отводил. Потому что что же это за монахиня такая интересная, что, пусть и на безлюдье, а так вельная и безбоязненно открывшая свою срамоту? Не та ли развратная чекистка, соблазнившая их Василинку?

Затворница выставила себя против солнца, сладко потянулась, а тогда, зайдя в озеро, поплыла прямиком на Ворона.

Поплыла, гадюка, так быстро и ловко, что, когда он догадался о ее намерении, скрываться было поздно. А она же увидела на этом берегу расцветшую азалию! Припав к земле, Ворон из-за куста всматривался в её лицо и думал, что эта монахиня молбы и не похожа на рябую чекистку-искусительницу, напротив, она очень хорошенькая, но пусть там как, а он оказался в чертёжной-каком положении. Вот она уже выходит из воды — стройная, крепкотелая, стужавевшие в холодной воде соски нацелены прямо на Ворона, он не позволяет себе смотреть ниже и вглядывается в ее лицо, на котором нет никакого веснушки, это личико чистое и светлое, оно ему кого-то очень напоминает, да определенно же кого — если бы у нее была длинная роскошная коса, Ворон опознал бы ее еще издалека.

Она осторожно ступала между кустами (азалия бывает такая дряпучая, что может ухватить за литку), а он, твердоголовый, не знал, как повестись, лишь бы не испугать её в смерть, — хотел обозваться: «Досю, не бойся, это я», да ему так пересохло в горле, что он не подал и звука.

Угледев Ворона, она даже не вскрикнула, только вздрогнула и инстинктивно заслонила руками то, что смогла, однако в ее глазах было больше радостного удивления, чем страха. Да, она растерялась — подумать только: стояла перед ним в чём родила мамочка, и кто знает, что дальше бы делала, если бы Ворон не отвернулся. Он снял с себя парусиновую рубашку — уже неизвестно какого цвета была та заношенная рубашка, зато она достала Дохе почти до колен, это было просторное платье для Дохе, да когда она, застегнувшись и подкатив рукава, позволила Ворону взглянуть на нее, он так же увидел все, что пряталось под рубашкой, тем более что стужавевшие в холодной воде сосочки, словно две пули, выпячились сквозь плотную ткань.

— Сядь, поговорим, — сказал Ворон, немного неловкая от того, что, сняв рубашку, выставил напоказ свои шрамы — слева на груди багрела такая страшная сгоина, как будто из него вынимали сердце.

Дося села на морежек, напяв на колени рубашку, крепко обняла свои ноженята и как-то робко, будто украдкой, посмотрела ему в глаза.

— Поговорим, — вещала тихо.

Удивительно, но больше им вроде и не о чем было разговаривать.

За то время, с тех пор как они не виделись, многое изменилось, да не было в тех изменениях добра ни крошки, не было ни одной утешительной вести, которой бы они могли поделиться. Так зачем же ятрить душу и сеять сомнение? Между ними осталось только прошлое, и, может, от того, что так бешено пахтела азалия, на него вдруг накатилась та далёкая, почти забытая ночь, также пахшая этим дурманным цветком, пахла дикой орхидеей и кадилом духом…

— Иди ко мне, — сказал он.