В июне мы затаились в трущобах Холодного Яра. Там, под Пасхальной горой, Гриц показал нам пещеру, где было спрятано немало боеприпасов, в том числе и десяток кружков до «люйса» и два ящика гранат «мильса». Заваленный кучей трухлого хвороста, вход в пещеру сбрасывался на лисью нору, зато внутри здесь был самый настоящий грот. Вырыли его кто знает и когда, может, это был горбушка прадавних подземных катакомб, разветвлявшихся под Мотриным монастырем. Пещера заканчивалась земляным обвалищем, за которым, достоверно, открывался более дальний ходник. Да или нет, но на лето нам не лишней была эта «хижина», где мы все вместе, правда без лошадей, могли укрыться от дождя и непогоды. Хотя какая летом непогода? Лето — наш союзник: ни холода, ни голода. Ребята, сделав лозовые верши, ловили в озерах линов, в лесу собирали ягоды, грибы, а Ходя почти каждый день приносил какую-то дичь.

За тех лошадей, что остались от Козуба, Момота и Сутяги, мы выменяли на хуторах кое-что из провиан и одежды. Крестьяне сделались хитрыми скрягами; зная нашу безысходность, они отказывались платить истинную цену. Говорили, что покупать у нас лошадей — то слишком большой риск, за это можно поплатиться жизнью. Но они почему-то не очень потерпали за свою шкуру, когда выменивали лошадь за мешок-второй ячменя или старую кожушанку. Люди перевелись, что тут говорить.

Судьба все больше и больше от нас отворачивалась. В середине июня бесследно пропали Цокало, Фершал и одноглазый Карпусь. Они тройкой пошли в сторону Ребедайловки —, и не вернулись. Трудно сказать, что с ними произошло, да я был уверен, что казаков постигла беда. На всякий случай мы на время покинули пещеру. Чуть позже под Пасхальной горой появились вооружённые «лесорубы» — крестьяне-ответчики искали наших следов. Мы притихли неподалеку от пещеры, готовые ежесекундно сорваться с места. Каждый держал лошадь за уздечку, поглаживая ее, чтобы порой не заржал.

«Лесорубы», минуя нас шагов за сто, ничего не заметили.

А если кто и увидел следы от копыт, то мог промолчать.

Такие сборные отряды из ответчиков нас не пугали (мы называли их деревянными), но в случае столкновения пришлось бы переходить в другое место.

Нас зосталось восемь. Вурдалака, Бегу, Ходя, Василинка, Ладим, Неверующий Фома, «дикий» Гриц и я. Вот это и весь Лебединский полк. После того как трое наших не вернулись, ребята подупали духом. Ещё раньше начал закисать Бегу. Потеряв брата, он стал молчаливым и замкнутым. Я не знал, как его утешить. «Может, проведаешь свои Мурзинцы?» — как-то спросил у него. Бегу молча покачал головой. Домой ему не было воротья, но я думал, что, может, он хочет от нас уйти, так пусть бы шел.

Я готов был облегчить ему этот шаг. Я вообще хотел, чтобы Василинка и Бегу вышли из леса. Еще такие юные, они могли начать другую жизнь. Да это зависело от них самих.

А сейчас нужно было поднять казакам настроение. Лишь острая и успешная операция могла подогреть их веру в собственные силы. Наша отвага давно не упивалась медом.

Я послал Василинку разведать, что творится на станции Фундуклеевка. Железная дорога всегда вызывала у ребят особый интерес. Сжечь сельсовет, волостной исполком или комезу — дело одно, а потрусить узловую станцию, остановить поезд — то уже был выход в более широкий мир. Выход на Ростов и Москву, чей неугомонный народец безнастанно сновал по нашим железным дорогам.

Василинка пришел через два дня и сказал, что на станции стоит отдел железнодорожной охраны из двенадцати человек. Кроме того, Фундуклеевку патрулирует дорожная милиция. Есть там, конечно, и уполномоченный гепева[54]. Заседает в комнате с табличкой «Дежурный по станции».

Ночью мы перешли к сосновому бору, который подступал к станции, однако наведали «бабушку Фундуклеевку», когда развиднилось. Сделать это затемная было бы еще удобнее, только тогда наш визит не получился бы столь официальным. Пока мои ребята разоружали охранников в пристанционной кассарне, я заглянул в «дежурного по станции» и попросил не волноваться, ведь наша банда фиктивна. Мы, сказал я, только притворяемся нападением, чтобы иметь добрую молву, поскольку нам нужно доверие бандитов, которые еще скрываются в близлежащих лесах. Мы ведь их вылавливаем. Наш спецотряд сформирован органами ГПУ, но об этом не должна знать ни одна душа, кроме него — «дежурного по станции».

— К сожалению, мы вынужди и вас обезоружите, — сказал я, освобождая его кобуру от килограммового бремени (именно столько весит парабеллум со всеми патронами). — И документики пожалоста.

«Дежурный по станции» оказался довольно сообразительным, хотя внешне мне не понравился. Людям, у которых челюсти шире лоб, я никогда не доверял.

— Пачему мэня никто никто предупредил? — глаз чекиста забавно дернулся. Сначала даже показалось, что он, сукин сын, мне подмигивает.

— Это строжайшая тайна. Никто не должен засомневаются в подленности нашей банды. Вы мэня поняли?

— Говорится, да.

— Тогда делит мёня внимательно.

Чтобы все было похоже на правду, я наставил на него наган и велел позвать начальника станции и кассира со всеми имеющимися в кассе деньгами. Его глаз снова забавно дернулся, но сукин сын приоткрыл дверь и окликнул:

— Ледяев! Капула! Ка мнэ!

В комнату они вкатились вместе и, угледев «бандита» с наганом, все поняли. Кассир Капула быстро принёс брезентовую сумку из деньгами.

— Вы можете дать нам расписку в том, што забрали деньги? — вдруг спросил чекист.

— Канешно, — сказал я. — Дайтье карандаш и бумагу.

Я сделал это с большой радостью. Письменно засвидетельствовал, что кассу реквизировал сотник Метель, поскольку среди шкурников деньги ходят и на том свете.

Прочитав расписку, чекист посмотрел на меня, как пёс на отруби.

— Вы что, издеваетесь?

— Пожалов, да, — сказал я и, достав из ножен австрийский тесак, резонул по телефонным проводам.

— Вы наступающей бандит, — «подмигнул» мне сукин сын.

— А ты сомневался? — Я вогнал тесака ему в левый нагрудный карман. Он неуклюже сполз со стула на пол.

Начальник станции и кассир подняли руки.

— Служащих мы не трогаем, — объяснил я. — Если не будете показывать нос на улицу, то будете живы.

А на улице все происходило быстро и слаженно: казаки не только разоружили охрану и милицию, но успели уже всех раздеть и, как овец, загнать в пристанционный амбар с зарешеченными окошками. Сделали это без единого выстрела. Под стеной остался в луже крови командир охранного отдела, который «ние понял» приказа Вовкулаки.

Прихватив кое-что из вещей и провизии, мы лесом отошли под Новую Осоту. Здесь, как в лучшие времена, я выстроил отряд и объявил благодарность «за взятие станции Фундуклеевки». Казаки взбодрились, да вскоре разгорелся и спор. Бегу не мог смириться с тем, что мы не истребили охрану станций. После смерти брата им трясла жажда мести. Его поддержали Ладим и Неверующий Фома.

— Ребята, — сказал я. — Теперь другая война. Отвага не должна упиваться только кровью.

Ладим, будто ничего не слыша, медленно затянул:

Когда я впервые услышал од Ладыма эту песню, был уверен, что он ее придумал сам. Уж нет — Ладим сказал, что этой песне уже сотни, может, и тысяча лит. И вот получалось так, что кто-то через столетие подсказывал мне, как действовать дальше. Иди в Лебединский лес, приказывал он. Вскоре жатва — и большевики снова попрут грабить крестьян. Иди и препятствуй им как только можешь.

Ладим знал, что и для кого поёт. Поэтому он никогда не допевал эту песню до конца. Потому что то, о чем там пелось дальше, свершилось сотни, а может, и тысячу лет назад:

Вскоре мы уже были в Лебединском лесу. В июле — августе сгорели канцелярии не одного волисполкома, где составлялись списки о налоговой повинности. Как ото волос на голове, так был сочтен и каждый колосок крестьянина, над душой которого и дальше стоял красномордый продотрядец. Поэтому, как только выпадал случай, мы охотно учили этих упырей вместо хлеба есть святую земельку. Один только Ладим вышил на своем шлике семь красных крестиков. Но и нам становилось тесно в лесах.

Ударные группы гоняли нас с места на место. Выскальзывать из облав становилось все труднее. Иногда спасались только Божьей помечей.