Скочив на лошадей, мы поторопились к своим и вскоре наткнулись на трех казаков. Василинка, Неверующий Фома и Гриц первыми отходили к ольшанику (там Фершал с Карпусем стерегли лошадей), чтобы верхом выбираться из Ведьминой Пазухи.

Василинка сказал, что на них подвинула чуть ли не сотня «красных фуражек», да пока их удалось спинить. Хорошо, что мы заняли оборону на узком перешейке между болотами, — большевики не смогли развернуться в лавку.

— Идите, — сказал я. — Сохранимся по ту сторону гати.

Мы с Вовкулакой погнали к месту боя. Из густых и беспорядочных выстрелов я понял, что враг жарит в эту сторону напоминание, демонстрируя свою силу и пытаясь оттеснить нас из выгодной позиции. Мы уже и так ее оставляли, только не все вместе. Вскоре я увидел еще одну тройку моих казаков. Шло только двое, третьего они несли на руках. Ходя и Бегу несли Захарка Момота.

Увидев меня, они положили его на землю. Я соскочил с лошади.

— Тебя ранило?

— Из нас, всех братьев, зостался один Бегу, господин атаман, — не открывая глаз, тихо молвил Захарко. — Глядите его, он у нас самый маленький.

— Захарку, не смей умирать, — так же тихо сказал Бегу. — Слышишь? Не смей…

Но Захарко его уже не слышал.

Когда мы с Вовкулакой доезжали до перешейка, большевики поперли вперед. Снова застукотел пулемёт Козуба, ударили карабины Ладыма и Цокала, который-то из них пожег гранату.

Красные побежали обратно, оставив на лесном прогалине нескольконадцать трупов.

За гущей мы припнули лошадей, я дважды каркнул, давая знать о себе.

— Бери Ладима и Цокала, — шепнул я Вовкулаци, — и быстро отходите. Мы за вами.

Я снял с плеча карабин и, прячась за деревьями, покрадьки пошел на левый край. Стал в кустах ивняка шагов в тридцати от Сутяги. Он лежал в углубине за кряжистым пнем, но смотрел не на пробел, где в любой момент мог появиться враг, а, как тот дятел, крутил головой. Искал кого-то глазами. И наконец-то нашел. Он увидел Козуба, который, держа под мышкой ручной пулемёт, оставлял свою позицию.

Внезапно Сутяга встал. Сняв с головы шапку, накинул её на дуло карабина и побежал прямо к врагу.

— Но стрелят! — прокатился крик по ту сторону перелесья. — Приказано, не стрелят!

После этого разоблачения вокруг растеклась вязкая, ощутимая на ощупь тишина, о которую, казалось, вот-вот споткнется Сутяга. Зацепится и упадет. Однако он не падал, он уже добегал до густого березняка, где скопились «красные фуражки». Бахнул карабин. Сутяга, дрогнув, медленно повернулся в мою сторону, словно перед смертью крайне должен был знать, кто его убил. Посмотрел и навзнак упал на землю.

Затрескотели ружья, послышалась команда «Впорёд!», «красные фуражки» высыпали на пробел. Справа от меня отозвался короткой очередью «люйс», но Козуб стрелял уже на ходу, и это был не тот огонь, который мог их остановить. Большевики стаями перебегали поляну. Когда я выскочил на лошадь, один из них прямо передо мной выдвинул из ивняка свою распашевшую мармызу. Я всем корпусом шарпнулся в сторону и тут услышал, как тихо щелкнула его винтовка, дав осечку. Дослать второй набой он не успел — я с такой силой угатил его кольбой между бровей, что там открылся третий глаз.

Развернув Мудея, я помчался к Козубу, который тоже бежал ко мне, держа под мышкой «люйса». Я на ходу подал ему руку, Козуб выбросил ногу на подъем моего сапога, обоперся, как о стремя, и моментально вылетел на круп коня. Мудей склонился, но тут же ушел в галоп. Над нашими головами тонко зацелкали пули.

— Козуб, ты молодчина! — окликнул я. — Вся поляна в трупах!

Он молчал. Я думал, Козуб что-то спросит о Сутяге, но он и дальше молчал, будто ничего не видел. Я слышал только, как трется о мои ребра тулуп его «люйса».

— Давно ты их так не косил, э?

Косуб не обзывался. Я подумал, что ему заложило уши — так бывает после хорошего боя, особенно когда ты пулеметчик. Мы быстро домчались к ольшанику, где нас поджидал с тремя лошадьми Фершал (остальное казаков Вовкулака повел запасным ходником через болото), я оглянулся к Козубу — «Приехали!» — и вдруг увидел, как он, поклонившись набок, сползает с лошади.

Я только теперь понял, почему Козуб не обзывался: его ранило сразу после того, когда он выскочил на Мудея, заслонив меня от пуль. Козуб продержался на коне, пока мы добрались до ольшаника, и вот теперь упал на руки Фершалу.

Мы увидели у него на спине два больших красных пятна.

— Ничего страшного! — бодро воскликнул Фершал и грустно посмотрел на меня. — Зарастет, как на собаке.

Я понял, что Козуб умирает.

Фершал отошёл к своей лошади по «дохторску» сумку. Тут оказалось, что Козуб ище при памяти. Кволой рукой он достал своего безотказного кольта и приставил дулом к виску.

Успел бы я помешать ему это сделать? Не знам. Мoжет быть.

Козуб еще застонал: Козуб еще застонал:

— Передайте Ярине… Скажите, что я…

Не доказав, он спустил курок.

Довкола как-то враз потемнело, на Ведьмину Пазуху упали сумерки.

Надо было торопиться. Я положил Козуба на лошадь перед собой, Фершал, подхватив «люйса», посмотрел на меня сквозь запотевшие стеклышки очков.

— А где же Сутяга?

— Погиб, — сказал я. — Убрать не было как.

Мы двинулись к запасному ходнику, ведя за собой осиротевших лошадей. Со стороны «красных фуражек» не слышно было никакого шума. Видимо, им тоже хотелось жить. Мы с Фершалом перешли болото и выбрались на сухое. Здесь нас ждали Вовкулака, Бегу, Ходя, Ладим, Василинка, Неверующий Фома, Цокало, Гриц, одноглазый Карпусь. Нас зосталось одиннадцать. О Сутяге я ребятам сказал то же, что и Фершалу, потому что, прежде чем сказать правду, должен был кое-что выяснить.

Теперь можно было и почить. «Красные фуражки», если бы и доискались нашего следа, то не пошли бы в топицу на ночь.

Здесь мы похоронили и Козуба, и Захарка. Похоронили в одной могиле.

Трудно было смотреть на Бижу, который прятал своего последнего брата. Он долго сидел возле него и не давал опускать в яму, где на дне уже плесневела вода.

— Ребята, — сказал я, — сегодня мы дали настоящий бой коммуне. Но какой ценой далась нам победа? Погибли два таких казака…

Потом я рассказал, как погиб пригладанец Метель, — пусть же утешатся души убитых ими… Когда отдал славу Козубову и Захарку, впервые увидел, как плачет Бегу. Казаки, пряча глаза, еще ниже склонили головы. Не знаю, был ли кто-то упорным, что я не упомянул Сутягу.

Той же ночью мы перешли в Топорный лес, а перед миром наведали нашего давнего приятеля лесника Гудыму. Я сожалел, что у меня не было пчеловодной маски, лишь бы явиться на его глаза в образе Веремия, о котором лесник наплел столько басен. Так что я пришел к нему с открытым лицом. Гудима упал на колени. Что-то лепетал о женщине, детях, но меня больше интересовал Сутяга. Гудима сказал, что Сутягу подговорил на предательство Чёрт — убедил, что это единственный шанс искупить грех перед большевиками и спасти себе жизнь.

— Действительно, — согласился я. — У вас обоих был шанс выжить.

Нож вошел ему под левое ребро, и Гудыма сконал мгновенно.