Минуя Сокирне, я послал Вовкулаку к леснику Гудыме, а сам повёл отряд к Ирдынским болот, где уже на рассвете мы остановились в Ведьминой Пазухе. Несмотря на такое неприветливое название, это была уютная мисцина среди багон и трясин, где мы ташировались уже не раз — последний раз тогда, когда сотрясали гамазеи на торфяных выработках у Ивановой Плотины. Здесь росли преимущественно кустарниковые ивы, а над ними вздымались старезные ольхи, берёзы, местами возвышались даже осокоры, которые тоже приживались на болотистых местах. Низом стелились приземистые кусты вечнозелёного багульника, что как раз начинало цвести беленькими звёздочками, разливая вокруг дразняще-сладкие благовония.

Ведьмина Пазуха влекла меня тем, что лишь с одной стороны к ней был неширокий ковар по суше, а дальше этот островок обступала топица, в которой между гнилыми колбанями мы давно нащупали «запасной выход». Кто его знал, тот в случае опасности мог выбраться из Ведьминой Пазухи на сухое, а у кого нет — были шансы попасть в гости к водянику. Да и «знавец», оступившись, мог тут шурнуть в такую вязкую хлань, из которой уже не возвращаются.

Поэтому в этом деле я больше полагался на Мудея, который видел «ведьмину гать» не глазом, а слышал ее копытами. Недогодой Ведьминой Пазухи были, разумеется, комары, но что сделаешь: хочешь тепла — мирись с комарами. Зато уже к полудню Ходя принес Карпусеви «на кухню» «леденящая» и две дикие курочки.

Тем временем, сверхъехал Вовкулака и рассказал мне о встрече с Гудымой. Все было так, как говорил Сутяга: Веремий приходит в ярость в этом районе с начала апреля, не зная ни сожаления, ни пощады. Причем и тут не обходится без выходок — везде появляется в черной маске, наводя ужас на активистов: в Загребле заживо сжег в доме главу парткома вместе со всей семьей, в Белозерье повесил незамужнюю, но уже беременную комсомолку, в Малом Бузукове зарубил прямо в церкви попало-агитатора, отказывавшего прихожан от автокефалии. А совсем недавно на железнодорожном пути перепинил дрезину, по которой ехали из Черкасс на Смилу четыре служака уголовного розыска, и так над ними избавлялся, что потом у тех, кто видел трупы, волосы встали дыбом.

«А как?» — спросил Вовкулака в Гудимы и теперь, лукаво поблемывая глазами, ждал, пока и я спрошу у него: а как? Я сделал ему такое одолжение, после чего Вовкулака восторженно воскликнул: «Колесовали!» — «А это же как?» — «Очень просто», — ответил он и объяснил, что Веремий обезглавил москалей колёсами дрезины. После того «колесование» за голову самого Веремия власти пообещали корову, лошадь и сто пудов ржи. Видя, что волосы на моей голове не становятся дыбом, Вовкулака притушил свой пыл и перешел к главному. Итак, он передал Гудыме, что мы готовы встретиться с Веремием послезавтра на перешейке, который ведет к Ведьминой Пазухе, — пусть приходят вдвоем с Чертом в семь вечера, а мы — я и Вовкулака — будем жедать их тоже вдвоем. Там обо всем и поговорим.

— А как тебе наш Гудыма? — спросил я. — Не скурвился?

— Словно нет, — пожал плечами Вурдалака. — Но в душу ему не заглянешь.

Хоть я хорошо знал лесника Гудыму, а Сутяга ручался за Черта, однако к встрече мы подготовились. Я еще раз проехался между болотами и убедился, что «ведьмину гать» не заилило.

Мы с Вовкулакой поджидали гостей в ивняках. Ровно в семь шагов в тридцати от нас зашевелились чагари — на голое перелесье выехало двое. Я едва не свистнул от удивления. У одного верхушка не было лица. Голову покрывал соломенный брыль, а под ним чернело большое пятно. И хотя Вовкулака уже говорил мне об этой Веремиевой заведенции, я не надеялся, что он приедет в маске. Зато второго всадника я узнал сразу, зря что никогда его не видел. Совиное лицо и закандзюблёный нос мог иметь только Чёрт.

Мы выехали навстречу. Сблизившись и отдав «слава», какое-то время приглядывались друг к другу. Я оставь теперь разглядел, что на Веремиеве была не маска, а обычная сетка, которой пасечники защищаются от разъяренных пчел. Она свободно спадала из-под бриля и ударгивалась на шее. Ниже, из-под расхризованной свиты атамана, выглядела красно-чёрная кружка вышиванки. Я восхищался его длинноногой кобылой — чистокровная арабская порода.

Глядя в два пятнышка глаз, едва заметно поблемывавшие за черной машкарой, я спросил напрямик:

— От кого прячемся, господин атаман?

— От комаров. Если это вас беспокоит, я могу открыть лицо.

Я еще не успел ничего сказать, как он уже потянулся рукой к шее, чтобы рассупонить шнур.

— Не надо, — остановил я его. — Комаров здесь действительно тьма-тьмуща. Нам бы всем не помешала такая штукенция.

Мудей норовисто переступил с ноги на ногу, форкнул и вдруг шарпнулся к красавице-кобыле. Я резко сепнул за повод, да он расходился не на шутку — стиха заржал и снова потянулся к арабке.

— Понравилась девка, — рассмеялся Черт. — Ты вишь, как подоспело. Где-то у меня есть комочек сахара, — он полез под полу, но вместо сахара, как будто невзначай, достал револьвер. Спокойно да, не горячись, вытащил его, хотя на поясе у Черта висела деревянная кобура с мавзором. В этот миг грянул выстрел. Пуля Вовкулаки снесла Чертовы верхнюю половину черепа. Его лошадь вздыбилась, и Черт рухнул на землю, словно обмолоченный сноп. Я выстрелил из нагана — пуля попала в запясток «пчеловода», который тоже успел выхватить револьвер. Испуганная арабка сорвалась с места и вслепую понеслась через заросли ивняка.

Пока я развернул Мудея, на подступах к Ведьминой Пазухе, где-то за версту, глухо затарабанил пулемет, и я узнал Козубового «люйса». Это означало, что «пчеловод» с Чертом приехали не сами. Большевики поперли на Ведьмину Пазуху лавой. Следом за «люйсом» гахнуло две гранаты, запугивали карабины. Я велел Вовкулаке мчаться к ребятам и, если там серьезная угроза, отходить назад, чтобы «запасным ходником» ускользать из Ведьминой Пазухи.

«Пчеловодо» кобыла исчезла в кустарнике, да я был уверен, что Мудей свое наверстает. Он, молодчинка, «обхаживая» к арабке, тоже мне подмог. Я всей душой хотел поверить в атаманово воскресение, но остерегался предательства — пригладать мог и лесник Гудыма, и Черт, и Веремий, хотя в его ковар верилось меньше всего: если бы чекисты обрабатывали атамана в своих целях, то не трогали бы семью. Да пусть там как, а местом встречи я выбрал Ведьмину Пазуху, где нас не могли окружить, и еще задолго до семи вечера сам расставил ребят в «секрете». Мы с Вовкулакой, поджидая гостей, готовы были ко всему. А когда увидели их с близкого расстояния, меня насторожила «пчеловодородная чистая вышиванка и его кобыла. На ней и знаке не было от той усталости, которая мрачной тенью лежала на наших лошадях. И красавица эта-арабка почти всю весну провела в болотах?

Мудей, срывая копытами грудь дёрна, донёс меня до края Ведьминой Пазухи, где начиналась топица. И тут между кочками осоки я увидел «пчеловода». Его магометанская кобыла барахталась в заболоченной колбане, силковываясь выбраться на твердое.

Но ведь и змеюка! Извиваясь в грязи, она все-таки выхватилась на милке и рванула к суходолу прямо на меня. Я возвел наган, прицелился как раз в ту ямку на шее, которой Магомет обозначает породистых лошадей арабской масти. Но выстрелить не успел. Выскакивая на сухой бережок, арабка зацепилась передними ногами за небольшой обрыв, ограничивавший болото, земля под её копытами сдвинулась, а кобыла с диким ржанием завалилась на бок. Упала так значила, что всадник не успел взлететь с седла, застрял в стременах и лошадка всем туловищем налегла ему на ногу. Он закрутился, как уж под бревном, но выбраться не смог. Кобыла тоже не подводилась — видно сломала ногу. Из её нутра вырвался хриплый стон.

Я соскочил с лошади и, не выходя из-за кустов, сказал:

— Брось револьвер, а то застрелю.

Он лежал неподвижно, словно обдумывал предложение, а потом наугад выстрелил в мою сторону. Раз, второй, третий… Так стреляют от страха. Впопыхах, слепо, как будто целятся в саму смерть, подступающую неизвестно с какой стороны.

— Так мы так и не поговорим? — спросил я.

Он, сукин сын, понял, что я хочу взять его живым, поэтому повел себя вызывающе. Таки выпрятал ногу из-под конячьего туловища, вскочил, дважды выстрелил в мою сторону и, прихрамывая, побежал. Побежал… в болото. Знал, что убежать по сухому не удастся, а между трясины — здесь еще, как кому повезет.

Сломав молодую вильшичку, я быстро обчухал ветки. Идти в болота без шеста было бы самоубийством. «Пчеловод» уже отошел шагов на сорок. Перескакивая с островка на островок, из кочки на кочку, я отправился по его следу. Под ногами чавкотов мочар, а дальше уже черная твань булькотела ядовитым смородом гнили. Идти становилось тяжелее и тяжелее.

Снова грянул его револьвер, пуля чихнула над моей головой. «Пчеловод», засев за толстой березой, стоявшей «по колена» в воде, все-таки прицелился с левой. Но ведь… в его барабане остался один набой. Теперь будет стрелять только с близкого расстояния.

Прячась за кустами, я накренцы (аж вода плескала за пазуху) подкрался к нему сбоку, остановился шагов за двадцать и, когда выпрямился, увидел ощетиненную фигуру, смотревшую на меня сквозь черную машкару. «Пчеловод» слышал, как я подкрадывался, по болоту тихо не пройдешь, но надеялся, что подойду ближе — на отдаль, с которой он не промахнется.

— Брось оружие, — еще раз приказал я. — Иначе прикончу.

Я свёл наган и выстрелил ему в ногу. Пуля попала чуть ниже колена, да он снова бросился бежать — побрёл напрямик из-за затянутой ряской колбани. Вода достала ему по пояс, он еще с большей натугой рванул вперед и провалился в грязь по грудь. Трясина притьма ухватила его за ноги и стала жадно засасывать. Выпустив револьвер и забыв о боли в сокрушенном запястье, «пчеловод» гребся обеими руками в багне.

Когда его засосало по плечи, он понял, что это конец.

Над поверхностью грязи сдержила только машкара в перехнябленном глыбе, которая напоминала чудернацкую голову водяника или головешку болотника.

— Помоги, — удивительно жалобно попросил он.

Я протянул шест, «болотник» ухватился левицей за ее конец, но я сказал:

— Сними свое чуперадло. Иначе пойдешь ко дну.

— Не могу, — простогнал он. — У меня перебита рука.

— Сможешь, — я шарпнул шест к себе, она выскользнула из его левицы. Драговина удовлетворенно пяткнула. — Ну! Сбрасывай, а то опоздаешь.

Он резким движением рассупонил удавку на шее, сорвал бриля с машкарой и бросил его на раскаченную твань. Я увидел длиннобразное, искаженное ужасом лицо, похожее на еще одну маску. Овва!

— Вот это так встреча, господин сотник! Какая радость! — Это был «начштаба Черноморской повстанческой группы сотник Вьюга». — Разве я не говорил, что догоню вас? Тогда, как вы заманивали меня в Звенигородку?

Сам страх смотрел на меня его пяленными глазами.

— А где же господин полковник? — спросил я. — Как его…

— Гамалий.

— Я спрашиваю настоящее имя.

— Трофименко… Пётр.

— А твое?

— Ефим Терещенко.

— Я, Ефим, и Петра дожену, — сказал я. — Где он теперь?

— Не знаю.

Я прижал его шестом так, чтобы он отхлебнул вонючей твани.

— Вытащи меня отсюда! — рыкнул Терещенко-Метель, отплевываясь. — Тогда расскажу.

— Нет когда торговаться, — я снова обмакнул его аж по уши, а тогда поднял, чтобы он мог говорить.

— Трофименко можно найти! — форкнула чёрная от твани морда. — В Елисаветграде живут его отец, мать, сестра…

— Где?

— Улица Песчаная, девять…

На перешейке хлопнули выстрелы, застукотел пулемет.

— Сожалею, — сказал я. — Если бы ты не привёл за собой москалей… поболтали бы подольше. А так… извиняй. Мне пора.

Я выдернул шест из его руки.

— Пожди, — закричал он. — Ты еще не все знаешь!

— Извини. Как-нибудь в другой раз, хорошо?

Черная вода вкусно чмокнула и проглотила его с головой. На поверхность снырнули большие клубни.

Сердце мое рассмеялось. Я мерщей побежал к Мудею и тут услышал, что кто-то меня догоняет. Огляделся. За мной гнался… водяник. Его рожа была забрызгана тванию, к щёкам и лбу погубила ряска.

— Так ты с меня сделаешь заику, — сказал я Вовкулаке.