«8 мая под вечер со стороны нашего леса видели трёх мужчин на лошадях с ружьями, и среди крестьян ходит слух, якобы в Холодном Яру вновь появилась какая-то банда. Это удостоверяет и та беда, что случилась 9 мая окружность горы Стрилицы. Здесь, под селом Ивковцы, был убит глава комячейки Стоцкий, который поздним вечером возвращался лошадью из Ивковцев в Головковку. Гора Прылица лысая, в неё часто ударяют молнии, того и Стрилицей зовётся. На ней не растет ни одного деревца, ни одного кустика, трава и та желтая, из-за того люди ее обходят стороной. И вот бандиты, убившие Стоцкого, покинули труп на этой горе, чтобы его никто не нашел, а лошадь, видно, забрали. Просим принять меры по обнаружению банды, позакак все активисты Головковки и ближних сел застрашены, а кулаки потирают руки.

Председатель Головковского сельсовета

(из пояснительной записки уполномоченному Чигиринского отдела ГПУ от 12 мая 1923 года.)

После того, как они пошумели вокруг Холодного Яра, атаман решил перейти в Ирдынские боли; пусть тут все утихомирится-уляжется, пусть ударгруппы посоревнуются с ветром, а они поищут фортуны в другом месте. Его намерение совпало с волей провидения: Сутяга, который с Ладымом и Цокалом ходил аж на Топорное, принесло ошеломляющее известие — у Ирдынских болот появился отряд атамана Веремия, ищущего с ними связи.

Ворон не знал, что и думать. Заложив большие пальцы обеих рук за ремни портупеи, долго и с трудом смотрел на Сутягу.

— Может, это не тот Веремий? — наконец спросил он.

— Таки тот, — прогул, как в бочку, Сутяга.

— Но ведь его давно похоронили.

— То они с Чертом сами все придумали.

Получалось так, что, когда Веремия схватили, Черт нарочно затеял игру с захоронением атамана, чтобы ввести в заблуждение чекистов. Оказавшись в Черкасском допре, Веремий уловкой затесался к уголовникам и так не только избежал расстрела, но и деждался момента, чтобы дременуть на свободу. Теперь, собрав два десятка своих самых верных казаков, он еще с большей яростью колошматит коммуну от Нечаевки до Белозерья, мстит за свою погибшую жену и сына, пропавшего без вести. После каждого нападения Веремий с казаками щезает в Ирдынских болотах, где знает ходники и твердые острова для починки, некоторое время отсиживается, а потом неожиданно всплывает там, где его никто не ожидает. Сутяга случайно наткнулся в Топорном лесу на Веремиева адъютанта Черта, с которым знаком давно, и тот, искренне обрадовавшись этой встрече, заверил Сутягу, что рано еще вешать кирпу, еще может такое разгореться, что никому и не снилось. У Городища и Млиива уже раскурили трубку братья Блажевские, атаман Куренной заменил под Златополем Загороднего, в районе Мошнов разгулялся Шпилевой[53], а тут вот — Черт уже и сам такого не надеялся — воскрес Веремий.

Вернулся, можно сказать, с того света и теперь наверстывает упущенное в допре, ищет связи с другими атаманами, чтобы согласовать действия и, как в древние добрые времена, общими силами ударить на станцию Бобринскую, где до сих пор толчется большевистский кавполк. А заодно почистить Смелу, которая аж кишит красной поганью.

Если веремиева воскресения не чаял сам Черт, то Чёрный Ворон и подавно. Теперь он не имел права даже колебаться, ехать или не ехать в Ирдынские боли. Должен был дать отчёт Веремию о судьбе Ярка. Рассказать по искренности, как все получилось, и еще не угадано, как на то посмотрит Веремий. Казна-что — вместо радоваться, что атаман жив, Ворон потерянно смотрел на Сутягу.

— Как же он вдохновлял тебя, тот Черт? — с подозрением спросил он.

— Да не он меня, а я его.

— Ты? — переспросил Ворон. В их деле это порой много значило: кто кого «нашел». — А ты в этом уверен?

— Я, я, — утвердил Сутяга и рассказал, как зашёл в Топорном лесу к знакомому им леснику Гудыме (Ворон давно его знал, именно Гудыма когда-то их предупредил, что чека раздает лесникам стрихнин, лишь бы подсыпали яд атаманам), так вот Сутяга оставил Ладыма и Цокала сторожить на улице, а сам зашёл к Гудиме и застал у него не кого-нибудь, а этого же Чёрта, Веремиева адъютанта, которого узнаешь за версту через его круглое совиное лицо и закандзюбленый нос. Ну, помонели немного, — вел дальше Сутяга, — подобедали, а тогда Черт и говорит, что да, языков, и да, пора сойтись воедино и ударить вместе на Смилу, чтобы Тясмин кровью подплыл. А чего ж, согласился Сутяга, давно пора. Черт тогда еще как-то так интересно помялся, покавал своим закандзюбленым носом и дал понять Сутяге, что их атаманам есть о многом поболтать.

— Где же и когда они хотят встретиться? — спросил Ворон.

— Господин атаман, — удивился Сутяга. — Разве я мог самовольно о таком договариваться? А связь — он та же. Через Гудыму.

Ночью отряд отправился на Белозерье. Ехали уже не чертовым числом — четырнадцатым стал «дикий» Гриц. Любо было смотреть, как он лихо держится на лошади, доставшейся ему от отого безбожника, которого встрелила молния на сливочке горы Прылица.

Он, этот одолженный жеребец, был самый сытый среди всех их лошадей, которые давно перебивались на подножном попасе, — Ворону было невдомек, как Мудей на таком фураже скучал по горячему делу. Погоди, товарищ мой, может, еще деждем настоящего боя, говорил ему Ворон, — вот как пойдем на Бобринскую, то будет тебе где погреться. Черт, разумеется, преувеличивает об огне до небес, потому что кто знает, какую еще печать апокалипсиса нужно сорвать, лишь бы этот народ снова проснулся, но даже малой ежтой должны стоять до конца. Думаю, с Веремием мы найдем общий язык. Наши тропы раньше не сходились, да пересеклись они, вишь, вне нас, скрестились тесно и, можно сказать, кровно, мы теперь словно родные братья, так что я не верю, что Веремий упрекнет меня хотя бы словом.

Я больше волнуюсь за Тину, ты же помнишь, товарищу, Тину, мою сероглазую птичку, которая теперь так далеко, что не доехать нам с тобой, не доехать и не докрикаться. Нет такого дня и часа, чтобы я ее не вспомнил, нет-нет да и кольное в самое верхнее сердце, но боль эта мне по душе, это, может, единственное, что у меня зосталось.