Мы все-таки откопали его. Именно здесь, в Сокровищном Яре, где отаборились на широком выступе склона, поросшем смешанным лесом. На этой «завалины» стояли белые клёны, ясени, берёзы, которые раньше от дуба и граба выбросили молоденькие листвянки, и своддалеку казалось, что их окутывает зелёный дым. За подлесок здесь были густые заросли лещины (она тоже уже развесила свои бледно-зеленые серьги), кусты шиповника и боярышника, набубнявшего беленькими пупянками.

Отоспавшись и отдохнув у костров, мы уже на следующий день двойками подались в разные концы Холодного Яра на выводки, нет ли здесь нашего брата лешего (мусил бы быть!) и не завелись ли где-нибудь в глубоких чащах рогатые черти. Кто-то же сломал оту ветку на кленне.

Сутягу и Козуба я послал в направлении села Грушковки, Ходю и Бегу — на Головковку, Неверующий Фома с Цокалом потрюхикали в сторону Лубенцов, а Захарко с Ладымом — на Буду. «Пастушка» Василинку я попросил проведать «Мотрю» и, если будет у кого, расспросить все, что только можно — и про монастырь, и про «бандитов», и про тех, кто их ловит, и про сны рябой кобылы.

Оставив в лагере одноглазого Карпуся и Фершала, мы с Вовкулакой отправились в направлении Мельников. Добрались почти до хутора Кресельцы, но — нигде ничего. Ни человеческого ступака, ни отпечатка копыта (помимо наших), ни конского козяка. Страх как кортело заглянуть на Креселецкое лесничество, однако не рискнули: если Василия Чучупаку выследили здесь еще весной 20-го, то чего жедать теперь?

Мы повернули направо, наведали источник Живун, однако и здесь не нашли никакого знака. Захлебывалось пением птичество, вытехковал соловейко, не утихали кукушки (если то правда, что они лечат лета, то кому же вот вот вот вот вот столько ковали?), несколько раз нам перебегали дорогу как не косуля, то заяц, а человеческой души не слышно было — ни души, ни ноги. Вот лишь кукушкины башмачки желтели да еще тут и там цвели кустики синих фиалок, медуниц и куриной слепоты. Слепота уже напала и на нас, потому что когда возле Живуна мы увидели толстелезное поваленное дерево со свежим срубом, то не сразу и догадались, что это работа бобров.

Так в тот вечер мы и вернулись «домой» ни с чем, если не считать весенних грибов-сморчков, которых Вовкулака насобирал полную шапку. Ребята тоже ничего не видели, хотя Бегу оббегал столько байраков и выярков, что даже наткнулся на мои и Вовкулачине следы, которые его привели в Живун, а потом в саммисенький лагерь. Сутяга и Козуб набрели со стороны Грушковки на заваленную землянку, нашли возле неё ржавый шомпол «манлихера», но всё показывало на то, что «хата» как минимум позапрошлая. Неверующий Фома, ходивший с Цокалом на Лубенке, с самого начала не верил, что они кого-нибудь найдут; да поскольку их путь пролегал опять-таки со стороны Жаботина, то Фома не выдержал и решил посмотреть, до сих пор ли там висят оти двое сером. Нет, их уже нашли и отцепили. И курвы нет, рассказывал Фома, с подозрением поглядывая на Ходю.

Захарко с Ладымом дважды обогнули хутор Буду и все-таки побывали у дуба Железняка. Стоит наш дубочек, хвастался Ладим, только под ним никто не сидит, ни Наливайко, ни Павлюк, ни Хмель, — городил черти-и-что Ладим, словно ему что-то сделалось с головой. А раз там никого не было, так мы с Момотом вдвоем посидели. На хутор, конечно, не заходили.

Кто не зря в тот день ел хлеб, так это Василинка. Напрашивая работу в монастыре, он выведал там все, что мог, и даже сны рябой кобылы. Оказывается, что именно теперь большевики закрывают «Мотрю», но по слезной просьбе монахинь имущество и здания монастыря передают религиозной общине. Сёстры также получили в аренду Иоанно-Златоустовскую и Троицкую церкви.

Наглядывает за ними админотдел Медведевского волисполкома.

Снаружи «Мотря» как будто такая, как раньше, но все уже не то. Землю забрала коммуна, жить нет из чего, и монахини вынуждены наниматься к крестьянам на разные работы. Поговаривают, что для них в монастыре откроют портновскую мастерскую, где они будут шить одеяла и еще всякую всячину.

— Может, на зиму хоть одеялами запасемся, — хозяйственно прикинул одноглазый Карпусь.

— Э, запасёшься, — буркнул Фома. — Что, у богомильных женщин отберёшь?

— Зачем отбирать? Может, они сами дадут.

— Э, дадут. Жди.

— Цитьте! — перебил их теревены Вовкулака. — Сколько всего там монахинь?

— Немного, — сказал Василинка. — Еще до недавнего времени было двенадцать. А это прислали из Черкасов новенькую.

— Так их там тринадцать? — теперь уже не удержался Цокало. — Да, как и нас?

— Нет, — серьезно ответил Василинка, как бы не понимая соленой шутки. — Кроме монахинь, там еще пять послушниц. А также игуменья Рафаила. В церкви правит очень старый батюшка Иван. Еще там шляется какой-то юродивый в черной хламиде.

Я аж подскочил.

— Неужели Варфоломей?

— Да, Варфоломей.

— Он жив?

— Видимо, живой, если шляется, — невозмутимо отказал Василинка. — Хотя под капюшоном не видно его лица.

— Вплоть не верится… — я невольно посмотрел на Неверующего Хому.

— Я еще не доказал главного, — Василинка подбил на лоб кубанка. — Охраны в монастыре как будто и нет, а чекисты есть.

— Чекисты?

— Атоже, — кивнул Василинка. — И прежде всего ота новенькая монахиня из Черкасс. Сама подкатилась ко мне…

— Сама? К тебе? — не поверил Фома.

— А разве что?

— Ничего. Просто странно. Монахиня сама… подкатилась.

— Не интересно — не буду расскажут, — обиделся Василинка.

— Не перебивайте его, — сказал Вовкулака. — Он по правде все говорит. Кто бы это просто так присылал монахинь из Черкасс, если монастырь, считай, закрыт?

— Итак-потому что! Вы бы ее увидели, что это за кобылица.

— Ну, хорошо, — примирительно сказал Фома. — А что было дальше? Подкатилась она к тебе…

И тут Василинка, разозленный тем, что на него до сих пор смотрят, как на мальчишник, рассказал такую историю, что в носу закрутило не только Фоме. Похоже было, что сперва он и не хотел сего рассказывать, но раз так, то нате вам. Когда все сёстры пошли к ужину, Василинка, не напитав у них работы, тоже сплентал своей дорогой. Двинулся о человеческом глазе как будто в сторону Мельников, а круг Гайдамацкого става крутнул влево. И тут спиной услышал, что за ним кто-то следит. Он разглядел украдкой, никого не увидел, да быстренько завернул к мельничанскому пути и там залег в придорожном рву. Когда слышит, кто-то все-таки чалапает по его следу, а потом через ров, прямо над Василинкой, перескочила черная рясофора, войнув на него женским духом. Здесь Василинка уже не выдержал, встал да как чихнет, аж та рясофора едва не упала со страха…

Далее Василинка рассказывал такое, от чего сам краснел, засекался, низко опускал голову и шапка ему сползала на нос.

Но и спиниться уже не мог. Монахиня объяснила ему своё любопытство тем, что он ей очень понравился, что она уже не может жить самими молитвами, ибо её грешная природа требует своего…

Ну, забавляете? — спрашивал Василинка, ещё ниже опуская голову. Словом, они пошли в кусты, и тут произошло самое интересное. Василинка, хотя и засекался, но рассказывал так вкусно, что не поверить ему было трудно. Когда она разделась, ну, совсем посбрасывала все до нитки, то на бедре у нее была красная подпружка, придавленная подвязкой. А знаете чего? Ќ нет? А того, объяснил Василинка, что она там прятала пистолета.

Двенадцать пар глаз уставилось на Василинку, хотя видели они, эти бараньи глаза, не его, а видели — вот, как сейчас, перед собой — ту подружку на белом бедре.

— А дальше? — облизнул губы Фома.

— А что дальше? Дальше все ясно, — расчетливо сказал Василинка.

Наступила тишина. Только Цокало многозначительно чокнул языком.

— Как же ты его нагледел, того пистолета? — наконец спросил Козуб.

— Очень просто. Когда она сняла рясу, то не бросила ее на траву, а очень осторожненько положила круг себя со стороны. Я увидел, что там что-то завернуто, потом… когда уже это… — Василинка покраснел ещё сильнее. — Когда… сего… она закатила глаза и потеряла чувство, я пощупал того гэндзуля в рясе и догадался, что это пистолет.

— А может, то было что-то другое? — спросил Фома.

— Что? — не понял Василинка.

— Ну, мало чего. Например, кабзда из деньгами. Женщины часто прячут деньги либо в пазуху, либо еще и дальше.

— Что же я — пистолета од кабзды не отличим? — обиделся Василинка.

— Ну и ну, — крутнул головой Бегу. — Вот это добегался один.

— Вчера Ходя, сегодня Василинка, — докинул Козуб. — Если так дело пойдет и дальше, то скоро мы всех чекисток перешпокаем.

— Так ты её прикончил? — терял терпение Вовкулака.

— Ты что? — удивленно посмотрел на него Василинка. — Чтобы на монастырь снова целый полк наслали? Там те сестрички и так бедны.

— А что же ты с ней сделал?

— Ничо', попрощался. Пообещал, что как наймусь где-то близко на работу, то приду еще.

— А она?

— Приходи, говорит. Да вы не дотумили главного. Следила она за мной не потому, что ей засвербело, а из-за того, сука, обоняния услышавшая во мне партизана, — наконец расправил плечи Василинка.

— Ну, так это издалека видно! — сказал Вовкулака, и двенадцать пар глаз весело переглянулись.

— Так вот. Услышала обонянием и хотела выследовать, куда я пойду. А как попалась, так уж некуда было деваться, придурилась, что любит меня.

— Вот тебе и сон рябой кобылы, — оскалился Вовкулака, а Василинка заиграл двумя ямочками на розовых щеках.

— Ибо таки же рябои! — сказал он, недоумевая. — Вот вам крест, что она вся рябая, как трясца. Даже сиськи в веснушках!

И снова двенадцать пар бараньих глаз уставились в Василинку, хоть видели они не его, а видели — вот, как сейчас, перед собой — дородные сиськи, осыпанные веснянками до самых тупиц.

— А бей тебя коцюба с твоей курвой, — ударил об поли одноглазый Карпусь. — У меня кулешь совпадение.

Впрочем, ужин удался. Кулиш хоть и совпадение, но зато получился густым, как каша. К тому же Карпусь загорел его не только салом, но еще и медвежьим луком и грибами-морщинами. Я позволил ребятам потянуть по рюмке и сам причастился. Спать мостились на кочках ветвичья ближе к потухшему костру, который ещё держал жар. Лошадей привязывали так, чтобы они ютились воедино, грели друг друга и давали тепло нам. Возле лошадей всегда уютнее.

На стражу я выставил Сутягу и Ходю, но и сам долго не спал.

Поднялся по склону выше вверх. Луны не было, пятнышки звезд проглядывали сквозь верховетья. Казалось, эта могучая тишина простирается на весь мир. Но Холодный Яр не спал. Он жил своей ночной жизнью. Не верилось, что, кроме нас и насельниц монастыря, здесь больше никого нет. Лес не спешит открывать свои тайны.