Они ещё два дня тщетно ходили на выводки в разные концы Холодного Яра, а на третий Ходя привёл под конвоем в лагерь дикого мужа. Оказывается, далеко не нужно было ходить, этот мужья крутился у них под носом, приглядываясь ко всему, что здесь творилось.

Ходя, наладнив лука, ещё на рассвете пошёл на свою тихую охоту (скучил за мясом) и тут же, в Сокровищном Яру, в рассосе корявого дерева, которое разрослось вверх тремя стволами, нагледел такое исполинское птичье гнездо, аж ему затрясились жижки. Это же какая здоровенная птица завелась в этом Холодном Яру, подумал Ходя, никакая стрела его не возьмет, разве что из ружья достанешь. Да поскольку стрелять заказно, то лучше окликнуть ребят, пусть посмотрят на эту причуду. Но звать ребят Ходя передумал — закалило сперва самому заглянуть в то гнездо — если там есть яйца, то они величиной с голову, — и Ходя, разувшись и вынув из кобуры револьвер, тихонько полез на дерево.

Лел! В гнезде, вымощенном из ветви… спал мужчина. Заросший по самые глаза и такой оборванный, по всей видимости, никогда не выходивший из леса. Видно, жил здесь, как зверь. Обеч него лежал карабин и зачёлканный, почти пустой наплечник. Ходя уставился на отлюдьку и смотрел, пока тот не открыл глаза. Увидев над собой зизоглазую физиономию, дикарь заклепал веками, как бы отгоняя сон, но не испугался.

— Ты кто? — спросил он в Ходе.

— Козяк, — ответил Ходя.

— Если ты казак, то кто тогда я?

— А хтьо?

— Ты же, верно, китаец?

— Китаесь, — согласился Ходя. — Козяк. А ты хтьо?

— Козак — это я, — сказал отлюдько.

— То ходя за мной, — скомандовал Ходя и, взяв его карабин, спустился с дерева.

Тот тоже слез на землю и безропотно пошел впереди Пойди в лагерь. Ему не нужно было показывать дорогу, он, видно, хорошо знал, куда ведет его китаец.

Увидев дикаря-обирванца, казаки не знали, что и думать. Сексот — не сексот, гайдамака — не гайдамака, заблудившийся крестьянин — тоже нет. Тогда почему он бродил здесь возле них, прячась? Очень интересной на приблуде была обувачка: носки так поразлазились, что поверх них он намотал тряпье, перевязав его верёвками.

Стоял перед атаманом понурый, дикий и такой измученный, что душа едва держалась в теле. Приглянувшись с близкого расстояния, Ворон понял, что это не дедуган, а парень, который глотнул не один фунт бедствия.

— Ты кто такой? — спросил Черный Ворон.

— Гриц.

— Что ты здесь делаешь?

— Живу.

— В лесу?

— Разве запрещено? — ощетинился Гриц. — Звериные, и той можно.

— А ты же не звериная…

Гриц впился взглядом в атамана. Его сплюснутые глазчата вдруг округлились и налились слезьмы.

— Черный Ворон? Неужели?..

— Ты знаешь меня?

Гриц упал Ворону на грудь и разревелся, как ребенок.

— Чего же бы не знал. Вы меня, может, и не запомнили, а я вас, господин атаман, видел не раз. Приходили к нам, еще как Семен Чучупака был, Панченко, Волчок… Тогда нас много было, всех не запомнишь.

— Это правда, — сказал Ворон. — Только чего же ты сразу к нам не пришел, а прятался вне кустов?

— Чего… — Гриц зашмуляным рукавом вытер глаза. — А того, что не узнал вас оддалеки. Тут вот, и то с трудом разглядел.

— Хорошо, меня не узнал и не надо. Да неужели ты не видел, кто мы такие? Почему не подходил, прятался?

— Э, почему не подходил, — хныкнул Гриц. — Разве же вы, господин атаман, не знаете, что под повстанцев и чека маскируется? Дай, думаю, разгляжу сперва. А тут еще, вижу, китаец среди вас прохаживается, — оглянулся Гриша на Ходю — Е нет, думаю, чего-чего, а китайцев у нас отродясь не было.

— Ладно, — сказал Ворон. — Похоже на правду. А как же так получилось, что ты вот это в Холодном Яру сам с собой воюешь?

— Как вышло… — Гриц снова поморщился (нервами парень также ослаб), но пересилил себя, шморгнул носом и объяснил.

Да так объяснил, что некоторые из казаков тоже взмахнули рукавом слезу.

Хоть и поддались атаманы и багацко казаков амнестией, но и осташенцев было немало. Их еще ой, как боялись. Мстили как могли. А когда враг боится —, он еще не не победитель. Потому что не сегодня — завтра придут к нему и скажут, кому в небесную канцелярию, а кому в земельный комитет… Ну, и леших уже гоняли, как соленых зайцев. Погибали один за другим. Падали в бою, умирали от ран, попадали в засады. Некоторые не выдерживали, выходили из леса, вербовались с чужими документами на Донбасс или на криворожские шахты (казали, что под землей их не будут искать), некоторые от отчаяния шли на амнестию, хоть знали, что на том ему и защелка. Но безысходность порой страшнее смерти. Смерти, хотя и боишься, да никогда ее не увидишь, говорил Гриц, а безнадега — вот она, перед носом. Есть было нечего уже, деревни большевики взяли в такие шоры, что если бы кто и хотел помочь, то куда там. Вот что силой где-то урвут, так только и их. Одну зиму пережили, а на вторую, вот эту, последнюю, их всего трое и зосталось. Гриц, Шамрай и Микитась. От голода уже дурачились. Под конец зимы кору варили, гнушались в снегу, ища прошлогодних желудей, смотрели, нигде ли какая птичка не упала от мороза. Как сошел снег, пошли Шамрай с Микитасем в Грушковку поискать еды, да и не вернулись. Попали ли в руки большевиков, пали ли от голода где-нибудь в пути — Гриц не знает. Он их дожидывает и до сих пор (здесь недалёчко их земляночка), выглядит с утра до вечера, а ребята не идут…

Повесили головы казаки. Разве же не то же самое их ждет?

— Вы держитесь еще нивроку, — сказал Гриц. — Даже на лошадях.

Карпусь протянул ему кусник черствого ржаного хлеба.

Гриц взял, долго смотрел на него, потом понюхал и снова горько искривился:

— Волошками пахнет.

— Волошки во ржи растут.

Мелкие слезы, как блохи, запрыгали Грицевы по бороде. Он отщипнул крошку хлеба, положил ее в рот и так держал.

— Так ты вот это сам собирался бурлаковать? — спросил Ворон.

— Бурлаковать или нет, а не мог я Холодного Яра покинуть. Не мог, и билет.

— Некуда идти?

— Не в том дело.

— За полы горит?

— Если бы же за полы. За душу. Ох, и держит. Но не в том дело, — повторил Гриц. — Не мог я, братцы, отсюда уйти, забрав с собой величайшую тайну. Поэтому, поверьте, обрадовался, когда вы появились здесь. Только должен был еще хорошо приглянуться. Вижу — китаец. — Гриц снова с подозрением посмотрел на Ходю, потом посмотрел на каждого казака, на Ворона и вдруг спросил: — У вас лопата есть?