Уже ближе к Холодному Яру они, чтобы запастись провиантом и табаком, разгромили ночью гамазей в Михайловке, потом, еще не остыв, заскочили в Жаботин и сделали ревизию в потребительской кооперации — прихватили муки, крупов, сахара, спичек, махорки, а Захарко нащупал в темноте самого настоящего граммофона и, не долго думая, оторвал од него раструб. Где-то слышал, что как подгонять эту огромную воронку к дулу, то выстрел получается как из пушки.

От Жаботина до Холодного Яра было три скока лошадью, и ещё на рассвете они нырнули в дубину, где тут же, почти на опушке леса, решили передохнуть. Кроме того, Ворон хотел разглядеть, чем дышит эта мисцина, не будет ли какого-то движения им вдогонку со стороны Жаботина, который раньше всегда кишел «червонцами».

Как будто ни — мисцина дышала спокойствием, дубовой терпкостью и медвежьим луком, который разросся здесь целыми коврами. В апреле Холодный Яр плотно покрывался зарослями барвинка и медвежьего лука — хоть косой косы. Ее лапатыми стеблями всегда можно было подкрепиться, если ты, конечно, не собирался ни с кем целоваться, потому что хотя и называлось это растение луком, а пахла все-таки чесноком. Видно, медведи здесь что-то напутали.

Особенно упорно пасся в тех зарослях Ходя. Он запихивал левурду в рот целыми пучками, порой путая её с такими же лапатыми листьями ландыша.

На этот раз никто из них к девушкам не собирался, и они вкус позавтракали салом с медвежьим луком. Закурив «свеженькой» махорки, с интересом наблюдали, как Захарко примерил к ружью воронку граммофона.

— Ну, хорошо, — сказал его брат Бегу, — прицепить ты ее прицепишь, тут большого ума не надо. Но как же ты будешь целиться, голова твоя и два уха? Эта же воронка и мушку заслонит, и того, в кого будешь стрелять.

— Не беда, — сморгнул носом Захарко. — Это только для того, чтобы кого-то напугать. Вот подвинет на нас красная банда, а тут ей навстречу — бабах! — пушка.

— Э, напугаешь, — не поверил ему Неверующий Фома. — Как одирвется та воронка да как даст тебе по черепку, то будешь знать. Спроси вон у Сутяги, как ему было оторвало тулупа от «люйса».

— А что тут спрашивать? До сих пор рубец на лбу, — сказал Цокало, и все посмотрели на Сутягу, как будто никогда не видели того шрама.

Сутяга, сидя под дубом, облокотился на ствол и тихонько похрапывал. Голова ему упала на грудь, баранья шапка съехала низко на лоб.

— Где же тот шрам? — Неверующий Фома, который только что сам сказал, что Сутягу ранил тулуп, теперь с недоверием посмотрел на Цокала.

— Под шапкой, где же.

— Да ну.

— Гну! — Цокало сердито поцокал языком.

Сутяга от того тиканья перестал храпеть, но не проснулся.

Тем временем Захарко примоцовал раструб к дулу ружья и нацелился в ту сторону, откуда они приехали. И тут он увидел Козуба, который караулил под лесом, а теперь погонял сюда.

— Бричка! — воскликнул Козуб, так натянув повод, что его лошадь стала цапки.

Даже Сутяга моментально вскочил на ноги, как будто то не он похрапывал под дубком, а его баранья шапка.

— Козырная? — спокойно спросил Ворон.

— Не знаю, но едут со стороны Каменки на Жаботин.

— За мной! — вскочил на коня атаман и вскоре остановился за рассоховатым дубом. Отсель была видна бричка, в которой сидели трое мужчин. Один во френче, второй в светленьком пыльнике, а третий… третьей была женщина, только облеченная по-мужски.

Расспросить у этих путников, кто они и что, было не с руки. Вот так налететь из леса — рискованно. Возвысят стрельбу, огрызнутся гранатами. Достать пулей отсюда? А вдруг это наши переоделись.

Бричка, покачиваясь на рессорах, приближалась. Казаки с нетерпением ждали команды.

— Позвольте, господин атаман, я забалтываю их, — тихо отозвался Василинка.

Ворон с удивлением оглянулся на парня. Василинка угадал его мысль.

— Только же смотри там… Не горячись.

Василинка мигом соскочил с лошади, бросил на землю свою шапку-кубанку, снял с себя кулич с кобурой, потом положил за пазуху «гусиное яйце» — круглую ребристую гранату — и, став теперь не партизаном, а пастушком, на волнке задумался: ничего ли он не забыл? Нагнулся и подобрал сухой дубовый посох.

— Он что, будет лупить их? — удивился Неверующий Фома.

Но ему никто не ответил. Василинка уже бежал через поле к бричке и, вымахивая дубовым бучком, орал как на пожар.

— Стойте! Стойте, там в деревне банда!

Его услышали, все трое повернули головы в Василинку, да, видно, ничего не второпали, потому что бричка катилась дальше.

— Назад! Обратно! Там полно банды! — закричал Василинка, добегая до брички и показывая бучком в сторону Жаботина. — Разгромили радкоп, сожгли сельсовет, вырезали комезу[52]!

— Да что ты гавариш? — сумелся гладкий человек во френче. — Какая банда? Аткуда?

— Не знаю откуда, а только дядя Йван послал меня в Михайловку пересказать, потому что они сокрушили и тилифона, и моего папу убили… — Василинка из распуки заплакал. Слезы нарядки катились по его щекам и не давали толком разглядеться на красивую тетю в кожаной фуражке, такую почтенную и пышную, словно она была здесь старше над мужчинами и меньше всех испугалась того, что произошло в Жаботине.

— Сколько их? — спросил «погонщик», потянув вожжи на себя.

— Бага-а-ато, — всхлипнул Василинка.

— Пагаде, мальчик, не плачь, успокойся, — сказала красивая тётя, глядя на Василинку большими чёрными глазами. — Ты хочешь сказать, что бандиты да сех пор в селе?

— А где же?! — сердито воскликнул Василинка. Его разозлило, что эта чекистская улыбюха была так красива и что она назвала его «мальчиком». — Посмотрите, что они со мной сделали! — Бросив палку на землю, Василинка расхристал грудь и выхватил из пазухи «гусиное яйце». — Руки вверх, потому что здесь вам и смерть!

Все трое оторопели, забыв, где у них руки. Может бы, который-то еще шарпнулся к револьверу, но Василинка так «замкнул» пальца на кольце гранаты, что если бы даже падал мертвый, то «гусиное яйцо» зосталось бы в одной руке, а чека во второй. Первым его послушался гладун во френче, затем, выпустив вожжи, поднял руки «погонщик». Глядя на них, кожаная красавица презрительно фыркнула и, словно играясь, сделала то же самое.

— Ну, и што дальнее? — насмешливо спросила она.

Эта кривая улыбочка Василинку доконала. Дрянь даже перед смертью не принимает его всерьёз.

— Вы хотели знать, где банда? — он тоже улыбнулся вплоть до ушей. — Банда сдесь, мадам!

«Мадам» уже не имела в этом сомнения, потому что от леса к ним галопировали всадники. Чтобы меньше вздымать шума, Ворон взял с собой только Вовкулаку и Бегу. Быстро разоружив и обыскав троицу, в лес их повели пешком. Бричкой ехал вслед Вовкулака, везя на заднем сиденье три револьвера, коричневый цератовый портфель, планшетку и кожаную полевую сумку.

В дубине их встретил свита из девяти казаков.

Просмотрев вида на жительство «гостей», атаман заяснил лицом — рыба попалась немаленькая. Он допросил их в одиночку. Гладун оказался первым заместителем председателя окружного исполкома Федором Ивановичем Касатоновым. Рассказал, что родом он из Смоленщины, а на Украину его послали для укрепления советской власти. Здесь он ничего плохого не сделал, не убил и мухи. Поднимал сельское хозяйство. Вот и теперь ехал в Жаботин организовывать весеннюю посевную кампанию. Если его отпустят, он тут же комиссируется по состоянию здоровья, поедет на свою Смоленщину, и тут ноги его больше не будет.

— По тебе не скажешь, что ты слаб, — покачал головой Ворон. — Френч вон трещит по швам. Пику на нашем сале одьев?

— Я сала нее ем, — сказал гладун. — У меня ао нэво изжога.

— Получается, что наше сало еще и виновато, — вздохнул Ворон.

— Вы жёт мёня не растреляете? Я ведь что… я мерный человек… занимался сельским хозяйством. Я люблю Украину…

— А Россию ты любишь? — спросил Ворон.

— Ну… как жёт, канешно. Сразу уеду, йесле атпустите. Вы же меня мена атпустите?

— Это решит Вовкулака.

Вурдалака, не поднимая глаз с Касатонова, глотнул слюну. Он уже прикидывал себе, как и кого будет посылать в «земельный комитет».

«Погонщик» в плащике-пыльнике по фамилии Самохин был делопроизводителем того же исполкома и также «поднимал» сельское хозяйство. То есть выгребал хлеб у крестьян. Он тоже начал было с того, что не по своей воле остался здесь после демобилизации, но Ворон его перебил:

— Лучше скажи, кто особа барышня, которая с вами?

— Как кто? Уполномочёный гёпеу, развёт ние отно?

— Видное. Но мне интересно, чем теперь в чека занимаются женщины?

— Честно? — Самохин напустил на себя презрительную мину. — Савокупаются с бальшим начальством. Асобенно приежжем.

— И эта тоже?

— Штатная блядь. Это у них тёпёрь называется агентурной работой. Вы мэня панимаете? Только этото между нами, — сказал Самохин так доверчиво, что Вовкулака едва не поперхнулся слюной. Делопроизводитель до сих пор не осознал, что для него это уже не имеет значения — между нами или между всеми.

Но насчет «барышние» он не врал. Даже к атаману она подошла с таким вихилясом, хоть бери и зови ребят на помощь. Ее вид в шелковых переплетах пахла духами и утверждала, что перед вами уполномочен Каменского гепеу Ада Михайловна Либчик.

— Толька я сразу хачу вас предупредите, — игриво сказала она. — К атделу па барьбе с бандитизмом я не имяю ни малейшево атношения. Мне дажье неравятся лесничает рыцари. Это так рамантично.

— А для чего ты ехала в Жаботин?

— Прагулятся. Касатик меня пригласил падишат свежей воздухом.

— Касатик — это Касатонов? — догадался Ворон.

— Ну не Самохин же.

— То как? Подышала?

— Это ужасно. Я жет вам не мужчина, чтобы са умной так абращатся.

— Почему же оделась по-мужски?

— Нравится.

— Работать в чека тоже наравица?

— Начему бы и нет?

— Мы чекистов расстреливаем, — сказал Ворон.

— Но ведь нё женщын жёт?

— Пол здесь не имеет значения.

— Вы шутите, — хотела засмеяться Ада Либчик, но не вышло. — Я прежде всево женща. И мне неравится работать с мужиками. С немые или с вами — мнэ в седьмой раз равно. Мы можем дагаварится, я ведь панимаю, каково вам бёз женщын в лесу.

Она потянулась рукой к атаману, но Вовкулака не дремал.

— Убери грабли, потому что отчикрижу! — замахнулся он саблей.

— Но ведь я на в седьмой раз сагласная, — Ада Либчик сорвала с головы фуражку, и темные волнистые волосы потекли ей на плечи.

— Это хорошо, — сказал Ворон. — Хорошо, что ты на все согласна.

— Каким будет решение суда, господин атаман? — не терпелось Вовкулаке.

— Тех двух, что поднимали сельское хозяйство, — поднять на дуба.

— Уже! А эту курву куда?

— Подари ее Ходе. Она сама просилась.

Он подал команду трогаться. Все, кроме Ходи, сели на лошадей.

«Мадам» Либчик удивленно смотрела им вслед. Когда Ходя, раздувая ноздри, подошел к ней, уполномоченная сама расхристалла пазуху, боясь, что этот дикарь разденет ее саблей.

— А Ходя умеет это делать? — спросил Неверующий Фома, который ехал рядом с Цокалом.

— Научится, — сказал Цокало и многозначительно чокнул языком. — Слышишь, как визжит?

Фома наставил ладонь к уху, хотя визг уже разлегался по лесу. Трудно было разобрать, то ли кричит кто-то на радостях, то ли, может, от ужаса.

Всем стало легче на душе, когда Ходя догнал их с обнаженной сабелькой. Казаки как будто впервые услышали, что лес наполнен птичьими голосами, все вокруг поет, радуется солнечному дню.

Чем дальше они углублялись в лес, тем все сильнее радовали глаз древостои могучих дубрав, которые иногда незаметно переходили в темные массивы граба или вдруг засвечивались мраморными стволами ясеней.

Холодный Яр глубжел, ниспадал вниз широкими террасами, разветвлялся на многие балки и меньшие овраги, так что на каждой излучине, изгибе и опушке приходилось останавливаться и наслушать, не услышится ли где-нибудь человеческого голоса, форканья лошади или ещё какого-нибудь подозрительного звука. Они присматривались, не видно ли где ступаков, отпечатков копыт, следа от потухшего костра.

Время от времени пристаивали, принюхивались — а вдруг повеет дымком? — и ехали дальше, пробираясь на восток от Мотриного монастыря (как там она, их «Мотря»?) к Сокровищному Яру.

В прошлом году Черный Ворон неделю стоял там с казаками, и ему понравилась та мисцина своей защищенностью, близостью озера и каким-то невидимым магнитом, который был зарыт в глубинах Сокровищного Яра и не хотел тебя отпускать в другие края. Может, тем магнитом и правда был гайдамацкий клад, закопанный здесь еще Максимом Зализняком, о котором старики гомонят уже полтора столетия. Иначе откуда взялось бы это название оврага — Сокровищный? В непосредственной близости от него лежало урочище Буда, где и поныне стоял живой свидетель гайдамацкой таины — исполинский тысячелетний дуб, названный в народе именно Железняковым, хоть под ним не раз почивали и Наливайко, и Павлюк, и сам гетман Хмель.

Когда Черный Ворон еще раз напомнил ребятам, в каком святом месте они остановятся, Козуб сказал, что надо чем быстрее запастись рыскалями и добрыми щупами и хорошенько прощупать тот Сокровищный Яр.

— Рыскаля я везу, — успокоил его одноглазый Карпусь. — А вместо щупа подойдет и шомпол.

— Ох, что-то мне не верится, чтобы мы его выкопали, — покачал головой Неверующий Фома.

— А это ведь чего? — поинтересовался Цокало.

— Не может быть, чтобы за столько лет какие-то гультипаки его не нащупали.

— Не нащупали, — сказал Ворон. — Это я точно знаю.

— Как же такое можно знать? — и дальше не верил Фома.

— Ибо там не золото самое дорогое.

— А что? Серебро?

— Нет.

— Так что же это такое может быть? — посмотрел на атамана Фершал сквозь запотевшие очки.

— Угадайте.

— Я знаю! — воскликнул Василинка. — Что же тут думать?

Все обернулись к нему. Василинка, чтобы их помучить, немного помолчал, подбил выше лоб шапку-кубанку и влепил в самый самесенький глаз: Происшествия: Россия: Lenta.ru.

— Священные ножи. Вот что закопал здесь Максим Зализняк. Ножи, освященные самим Мельхиседеком.

— Нет, — покачал головой Ворон, хотя ему это мнение понравилось. — Закапывают ножи в знак мира, а Железняк не собирался ни с кем мириться.

— Тогда что?

Тут уж всех разобрало любопытство, что ж то за клад такой странный, и они друг впереди друга стали гадать — ну, вон как дети, — называя всевозможные драгоценные камни, драгоценное оружие, клейноды, старинные книги, королевские и царские грамоты, дошло даже до вин и целебных медов, которые пили казаки-характерники. Атаман уже и сам, как ребенок, смеялся над теми их отгадками, аж тут Вовкулака вдруг ударил себя по лбу и сказал, чтобы все замолчали, а ну цитьте мне, сказал Вовкулака, потому что я догадался, что самое дорогое в том сокровище.

— А что? — в один голос спросило его одиннадцать казаков, даже Ходя-китаец спросил, как никогда, определенно: — А сцьо?

И Вовкулака, переведя дыхание, сказал:

— Легенда.

Все одиннадцать казаков на какую-то волну пораженно притихли, а потом, тоже переведя дыхание, сказали:

— Е, и это мы знаем. Легенда, конечно, то главное. Но ведь там должно быть и золото. Разве нет?

— Иба нет? — вытащил шею Ходя.

— Конечно, — согласился Ворон. — Золотой там целый сундук. Да и не только золо…

Он запнулся и, придержав Мудея, уставился глазами в какую-то одну, только ему видимую, точку. Его пораз напряженная фигура заставила всех остановиться и не дышать. Они сторожко повели глазами вслед за взглядом атамана и увидели то, что он заметил первым. Там, на молоденьком клене, была отломана ветка.

И отчаял ее кто-то совсем недавно, потому что из свежего излома медленно сжигал сок.

* * *

«21 апреля ночью неизвестная банда ограбила продовольственный склад в селе Михайловка и потребкооперацию в Жаботино, после чего скрылась в направлении Холодного Яра. Днём того же числа на дорогое из Каменки в Жаботин были обраски замучены зампред окрисполкома Касатонов, делопроизводитель Самохин, выполненный ГПУ Лыбчик, ехавши в Жаботин для проверки хода посессивной кампании. Приказано извести разведку. Туда уже высланы отчики из вышеуказанных пос. Операцией будент руководит сам лычно Председатель Райвоенсовещания тов. Астраханцев, который выехал на место выбыт. Меры к выяснению характера банды приняты самиые активные. Настроение у кулачества приподнято, но волнения среды населения не наблюдаются.

Начокротд ГПУ

Нач. СОИ

(из недельного отчета Черкасского окружного отдела ГПУ губернскому отделу ГПУ с 17 до 24 апреля 1923 г.)