Утром Чёрный Ворон оседлал Мудея (до всего ещё укоротил правое стремя, ибо его раненая правая нога не разгибалась до конца, так что была немного короче левой), приострожил дончака-разумака Мудея и, когда двинулся своей дорогой, то догадался, что означали Евдосины слова о завтраке на белой скатерти. Этой скатертью и был ему вот этот белый снежок, впервые сегод притрусивший землю и еще и теперь лениво пролетавший над Ирдынскими болотами. Белая панная зима тихо ступала ему навстречу.

Застоявшийся Мудей порывался к бегу, спешил размяться — и тут же пошел по дринду, этакому грациозному клусу, от которого и всадник сразу выравнивался в спине и расправлял плечи.

А за плечами у Черного Ворона еще был карабин, карман чумарки оттягивала французская граната «кукуруз», и он удивлялся, как со всем этим добром Мудей донес его, без сознания, до Евдоси, как догадался, что раненого атамана надо доправить именно до знахарки. Ворон знал, что Мудею ума не занимать, лошадь спасала его уже не раз, но как то у него получалось — трудно сказать. Последнее, что Ворон припоминал с прошлого боя, — это то, что лежал на земле прочь раздавленный, не мог даже свестись на ноги, и тогда Мудей также лег возле него, тихонько заржал, припрашивая в седло. В той коловерте они погубили только Воронову полосовую шапку, за которой теперь он очень сожалел, не столько за самой шапкой, сколько за черным шликом, на котором были вышиты два слова девичьей рукой: «Вортайся росой».

Он и теперь сидел в седле простоволосый, реденький лапатый снежок падал ему на длинные волосы, падал на тихие деревья, на еще не замерзшую землю, и позади оставались следы от копыт, подбитых хорошими японскими ухольями.

Долгое время Ворон не правил конём, здесь, среди болот, Мудей знал дорогу лучше него, он знал твёрдый просёлочный двор не глазом, а слышал его своими копытами, слышал всей душой, ибо Ворон был уверен, что у его товарища есть душа. Поэтому он никогда не мог поверить, что холодноярский атаман Василий Чучупака погиб из-за лошади. Все как один стояли именно на этом — винили атаманову кобылую Звезду (она имела белую звезду на лбу), которая, мол, знатурилась, сорвалась по жеребцу, и когда Василий сбегал от красного эскадрона, его похотливая англо-арабка заслышала позади ржания лошади, развернулась и понесла всадника на вражескую конницу, понесла прямиком чертовы в зубы. Василий застрочил со своего «люйса», скосил нескольких конников и еще успел поменять на пулемете кружок, да когда выстрелял все патроны, то выхватил бравнинга и приставил себе к виску.

Прокоп Пономаренко по прозвищу Квочка, уцелевший тогда, говорил, что Васильев предсмертный крик докатился вплоть до Мотриного монастыря:

— Живи-ы-ы!!! — во весь голос закричал Чучупака, и не знать было, к кому обращался он в последнюю минуту — или к брату, или в свой гайдамацкий полк, или, может, в Украину.

Но Чёрный Ворон мог положить голову под копыто своему Мудею, что всё это было не так. Василия Чучупаку не могла погубить кобыла. Да, в тот апрельский день она, его Звезда, действительно вела себя норовисто. Василий ехал к хутору Кресельцы в лесничество на совет атаманов, его сопровождали ещё брат Пётр Чучупака, боровицкий атаман Павел Солонько, Гриб, Квочка, Юра Зализняк. Все были в юморе — радовались первому, уже по-настоящему тёплому солнцу и смеялись над самой маленькой абыщицей. Смеялись и над атамановой кобылью Звезды, которая, заслышав весеннюю теплень, потеряла стыд и терлась о Солоньково жеребце, пока седлом разорвала штаны самому Солоньковы. Тот вскипел: «Сдай, Василий, ее на мыло, потому что наберешься беды!» — «Я на Звезде еще войду в Киев, — засмеялся атаман. — А штаны мы тебе залатаем, скидывай хоть сейчас». — «Я бы уже лучше на козе ездил», — плюнул спересердие Павел Солонько.

А в доме лесника Гречаного уже пахло уприлым борщом, однако к столу не садились — должны были поступить еще ребята. Пока их поджидали, сели играть в подкидного, и Василий Чучупака к драным брюкам еще и навешал Солоньковы погон. Тот вон понурился, перестал с Василием и болтать. Когда это вдруг бахнул выстрел часового, все повискакивали на улицу и увидели, что лесничество окружила вражеская конница. Наши ребята тоже бросились к лошадям, но не все успели. К тому же схарапуженные кони, привязанные к плетню, намертво внешморгали узлы на поводух, и Василий Чучупака саблей разрубил того узла, лишь бы мерщей отвязать Звезду. Он первым выхватился на холм и через мгновение уже мог раствориться в лесу, но оглянулся и увидел, как скручивают-вяжут его родного брата и Павла Солонько…

А теперь стой-точно, ребята, снимим шапки и хорошо подумаем своими твердыми головами, как сказала бы Евдося. Теперь пусть кто-нибудь объяснит мне вот какую штуку: если бы похотливая англо-арабка Звезда сама развернулась на том холме и помчалась на ржание чужого жеребца, то не смог бы Василий Чучупака вовремя соскочить с нее или и угатить пулю кобыли в ухо? Смог бы, еще и как!

Но ведь он увидел, как вяжут его брата, да пусть бы даже не брата, вяжут только что сокрушавшегося за разорванными штаньми боровицкого атамана Павла Солонько сердился, что Василий навешал ему погон, а теперь прощался с жизнью. И если бы то только с жизнью! Впереди были истязания в чекистских мордовнях, где, прежде чем казнить, тебе выколют глаза и отрежут язык. Василий это знал, может, лучше других. Знал. И, идя на свой ришенец, не колебался ни секунды.

Так что пусть там знатурилась или не знатурилась англо-арабка, но он сам развернул ее наопачу и помчался назад, чтобы рассеять вражескую скамейку из своего верного «люйса» и вызволить Петра и Павла. Я даже убежден, что Звезда несла его ровно и легко, потому что хороший конь всегда чувствует своего всадника, добрую лошадь, поверьте мне, умеет почувствовать пыл и радость борьбы. А когда не удалось рассеять скамейку, когда на втором кружке захлебнулся раскалённый «люйс» и Василий оказался в тесном кольце конницы, то поднёс к виску бельгийского бравнинга, и покатилось длинное эхо от оврага к оврагу, от хутора Кресельцы вплоть до Мотриного монастыря: «Власть».

— Живи-ы-ы!

И тогда к нему, уже мёртвому, подошёл вислозадый командир эскадрона Митрюха Герасимов, подошёл с сожалением большим, что не удалось заживо захватить атамана, но сперва он удивился, так как вместо страшного бандита увидел парня лет двадцати пяти с белокурыми волосами и голубыми глазами, которые смотрели в апрельское небо и усеились первому, уже по-настоящему тёплому солнцу. Митрюха Герасимов не выдержал, ударил мертвого сапогом, тогда выхватил у кого-то винтовку и кольбой стал гамселить в улыбающееся, невыносимо красивое лицо. Его орда восприняла эту ярость как приказ, кацапьюги толпой налетели на мёртвого — мелкие, кривоногие, но очень мордатые, с плоскими, налитыми кровью мармизами, — они с дикарьским галготанием и матерной также начали гамселить атамана кольбами, и так гамселили, что приблуда из недалёкого Жаботина Федько Песков, показавшего им дорогу на хутор Кресельцы, напужил в штаны, и долго не мог допетрати, что это оно такое горячее (или кровь?) стекает по икрам. Перепугался в смерть вылупок, хотя и не знал, что через неделю загорается в петле на сухой ветви.

А кацапыдлы никак не могли угомониться, и кто знает, сколько бы они еще сгоняли злобу на мертвом, уж тут грянул еще один выстрел — то уже Митрюха Герасимов выхватил мавзера и пальнул в синее апрельское небо.

— Давольно, придурки! Кто нам паверит, что это сам Чучупака! Атвозьом-ка лучше бандита к эго радной матушке! Пусть палюбуется.

И они привязали изуродованное тело к лошади и поволокли аж в Мельники.

Следом ехала подвода, на которой везли связанных Петра Чучупаку и Павла Солонько. Петр сидел окаменелый, а Павел закусил нижнюю губу, и тоненькая цевочка крови стекала ему на подбородок.