Перед Чёрным путём, пролегавшим через лес, Ворон потянул за повод налево, но Мудей стал как вкопанный. Стал, застриг ушами, и Ворон ещё раз завесил, что правое ухо коня живёт — наискосок надрубленное, слегка укороченное, однако чувствительное и сторожевое.

Совсем недалёко заскрекотала сорока, видно, угледела простоволосого всадника, а может, заприметила и кого-то другого, потому что чего бы это Мудей ни остановился ни село ни упало, когда ему велено было «цоб». Ворон снял из-за спины карабин, взял его наперевес и повел глазами между деревьев, пока зацепился взглядом за густую ольшину. Однако ничего не предостерег, то приложил в рот ладонь челноком и тихо каркнул. Через мгновение в ольшине тоже послышалось «кар», но какое-то робкое, тонкоголосое, молбы это ота сорока-белобокая перекрывляла Ворона. Впрочем, он хорошо знал, что это не сорока, и щелкнул замком карабина.

— Вороне, ты жив? — послышался голос, а за тем голосом из вильшины выплыл всадник на лёгком, как тень, лошади, при сабле, в коротком полушубке и седой высокой шапке с голубым шликом. — Ты жив…

Леле, это была Дося Апилат, грушковская молодая казачка, воевавшая в холодноярском гайдамацком полку ещё с Василием Чучупакой, и Ворон видел её, может, раза три, но да, не в бою. В бою, говорили ребята, это была сатана, она рубила с обеих рук, ордынские головы сыпались, как арбузы, и в самой густой вражеской скамье за ней оставалась кровавая просека. Ворон мало инял тому веры, ибо какая могла быть дьявольская сила в хрупком теле девушки, пусть и гинком и упругом, но все-таки девичьем теле, лепленном не для того.

Что было на самом деле могущественным в Дохе, так это её длинная роскошная коса, которую непросто было спрятать даже в глубокой папахе, — Дося заправляла под шапку своё сокровище по-факирски каким-то особенным фасоном, с таким выкрутасом, что Ворон аж рота раскрыл, когда это увидел при первой их встрече во дворе Мотриного монастыря.

«Привязать?» — игриво прищурила ясные глазчата, в которых гарцевало два искупаемых в смоле чертышская. Он подумал тогда, что такой косой не одному можно мир завязать, но сказал:

«Не надо. Я уже привязан». Черти в ее глазах застыли от удивления, Дося так крутилась на каблуках новеньких хромовых сапог, что из острогов посыпались искры.

После того они виделись еще дважды, и каждый раз она насмешливо переспрашивала у него: «Так как, Вороне? Ты еще на припоне?» Если сейчас она снова это спросит, он не посмотрит на холод, стянет ее с лошади и тут-то, прямо на белой скатерти, покажет, чья сабля замашнее.

Только… сводкиля тут Дося взялась?

— А слух пошел, что тебя убито, — сказала она.

— Сначала я тоже так подумал.

— Ты порой не призрак? — она подъехала к Черному Ворону вплотную, и теперь в ее глазах улыбалось двое ласковых ангелочков. — Можно прикоснуться к тебе?

— Если не боишься.

Дося провела пальцами по его бороде, слегка коснулась уст.

— А откуда возвращаешь?

— Да с того света.

— И шапку там потерял, э?

— Подарил, — Ворон прищурил глаз на Досиных ангелочков. — А ты как тут оказалась? — удивлённо спросил он, хоть удивляться было нечему: Чёрным путём она всегда возвращалась в Грушковку, так что и теперь ей лежала такая дорога, только на этот раз Дося ехала в свою деревню надолго, считай, до весны, ведь на зиму лешие уходили под землю. Почти до середины марта они оседали в землянках, и До сих пор там было бы, может, и весело, но немножко неудобно и страшно — не потому, что она такая госпожа, но… пойми меня, Воро, я все-таки женщина, мне надо вовремя и помыться, и расчесаться, и еще кое-что сделать, а это не так просто, как вашему брату. Хоть оно каждому трудно жить кротом.

— А мне и под землей весело, — сказал он.

— В группе, может, и так, — согласилась Дося. — Но… ты же не любишь, когда от женщины пахнет козой?

— Если молодой и чистой, то чего же?

Ворон дернул ноздрями — почувствовал какой-то неуловимо знакомый запах, легонько войнувший от Дохе. Дразняще приятный, но неугаданный.

— А что, ребята не могут вырыть для тебя отдельную земляночку?

— Разве что на двоих с тобой, — засмеялась Дося так белозубо, как будто кто горсть жемчуга сыпнул перед ним, и смеялась вызовно и долго, пока на глаза ей не набежали слезы. Она враз притихла и крепко стулила губы.

— Досю, — сказал он, — прости.

— За что?

— Не знаю… — Ворон так смутился, аж Мудей переступил с ноги на ногу. — Ты такая красивая…

— Не лги. Давай лучше попрощаемся, Вороне, а? Попрощаемся к весне. — Она подняла правую руку вверх, он сделал так же, и их открытые ладони сперва прислонились друг к другу, а затем сомкнулись в дружеском пожатии. Это был мужской жест прощания, но ведь Дося имела вояцкую славу, а значит, и право на казацкий обычай.

Пожатие её руки было крепкое, эта рука действительно умела держать и саблю, и ружьё, только же на Ворона снова войнуло не прахом, а… чем, чем? — чем-то неуловимо знакомым, что могло сходить только от женщины.

— До весны? — посмотрела ему глубоко в глаза.

— До весны.

Дося коснула коня острогами, и он, легкий, как тень, уплыл в сторону Черного пути. Та отъехав шагов на десять, она враз натянула повод.

— Эй, Вороне! Держи!

Он и не согляделся, как в воздухе мелькнула седая папаха с голубым шликом, и Ворон выпрямился в стрессах почти в наводнение рост, лишь бы ее поймать.

— Это чтобы не замерз в Холодном Яру!

Длинная тяжелая коса, высвобожденная из-под папахи, развернулась, словно живая, обвилась вокруг шеи, дошла до пояса и легла аж на круп коня.

Всадница слезла за деревьями, а он, сбитый с толку, еще долго держал в руке ту шапку, пока наконец накинул на голову.

Накинул — и быстро снял, пришелся лицом к ее еще теплому споду.

Нет, не может быть. Дыхание ему перехватило запах понтийской азалии, кадила душистого и дикой орхидеи…