«Черный Ворон — непримирим хитрый и упрямый враг. Возраста около тридцаты лет. Высокого роста, черная борода, текучие черные волосы до плеч. Глубоко посаженные главы тоже тёмные, взгляд тяжелый, медлительный, выраженные рыца суровые. Политически грамотен, бывший офицер царской, а потом петлюровской армии. Одет в защитное. Опоясан двумя портупеями, говорь, что с ними родился. Якобы мать эму рассказала, что когда вон вшелся на свите, то был вот так накрест опутан пуповиной. Теперьь имеет привычку постояно закладывают руки за портупеи, так как глазень неторопливый, свиты неуклюжий в своих движителях. Даже по существу, как при этом эму удаётся избивающим отличным наездником и метким стрелком.

Сын лесничего, сочиняет стихи. Отряд Чёрного Ворона в настоящее время насчитывает около 300 пеших и 75 конных хороше воинственных бандитов. Оперирует преимущественно в Звенигородском, Черкасском, Чигиринском уездах, в частичности в том же Холодном Яре, Лебединском и Шполянском лесах.

По послёдным сводкам, толы убыт, толы тяжело ранен в бою с 102-м батальоном, в результате которого батальон потерял помощника комиссара, разведчика, 23 бойца, тачанку, три жеребяда. Смертельно ранен командир батальона.

Уполномоченный

(из донесения уполномоченного Кременчугского губчека в Чигиринском уезде от 4 ноября 1921).

И только утром, когда выпал легкий снежок, он догадался, что означали ее слова.

— Взавтра ты будешь завтракать на белой скатерти, — сказала тогда слепая Евдося, и ее синие, молодые, как у девушки, глаза тихо улыбнулись.

— Это же в каких таких господ мне придется завтракать? — спросил Черный Ворон, возводясь на локте в твердой деревянной кровати, немного закоротком для его атаманского роста.

— Не у господ, а у панны. У белой панны, — вновь улыбнулась сама к себе Евдося.

Её дом стоял глубоко в лесу среди болот, тянувшихся вдоль узенькой речушки Ирдынь, и, глядя зоддако, можно было подумать, что эту хищную нетёча-трясина исподволь всасывает в себя. Но ни — гнездилась она на твердом глинястом островке и если и оседала, то только от старости.

— Сейчас я смою с тебя всю больность, и на рассвете ты уйдешь, — сказала Евдося. — Сколько я могу тебя калавурить[2]Ј?

Среди комнаты стоял широкий дубовый кухва, наполненный до половины брунатной купелью, от которой сходил горячий травянистый дух. Рядом на доловке парировали еще два котла с кипятком.

— Говоришь, пойду вот так просто к белой панне? — переспросил Черный Ворон.

— Атож. Может бы, хотя к ней сбрил свою бороду? Я тебе дам кусок окиска. Он острее огня.

— Еще не вродилась та краля, ради которой я бы сбрил свою бороду.

Ворон снял плотину полотняную рубашку и, когда остался у самых нижних, изнеченно посмотрел на Евдосю.

— Сбрасывай, не стесняйся, — подохотила она. — Однако я ничего не вижу. А как захочу, так и так разгляжу что мне надо.

— Э, не видишь. А бороду как заприметила?

— Разве только бороду? Я тебя ощупала всего, пока латала. Да и не одну бороду нашла на тебе, целых две.

— Как это — аж две? — спросил Черный Ворон и враз прикусил языка, смутился еще сильнее.

— Ты все-таки немного твердоголовый.

Она смотрела неподвижными глазами где-то сквозь Ворона, но он, сбрасывая нижние, все-таки заслонился одной рукой, и когда наконец залез в кухву, почувствовал изрядное утешение. Темная горячая вода окутала его по грудь.

— Сколько же это я провалялся у тебя, Евдосю? — спросил он.

— Немного не с месяц. Лошадь тебя принесла без сознания.

— Где он? Где мой Мудей?

— Стоит в уездке, жуёт сенцо вместе с козой Галькой. У него было напечатано ухо, но уже зажило. Ты за него не переживай, за себя подумай, — водила вехтем по его мышцам Евдося. — Может бы, бросал бродить по лесу и брался к какому-то делу. Не будет уже ума по воячеству вашему. Это я говорю тебе.

— Так мне говорила и моя сестра Мария.

— А ты что?

— Вытащил саблю и хотел зарубить. Но ведь… сестра все-таки.

— Так это ты и меня можешь зарубить? — сумелась Евдося.

— Могу, — сказал он.

— Лихим ты сделался. Зачерствел. Говорят, даже своих убиваешь, тех, которые поддались на амнестию[3].

— Поддавшиеся на амнестию не мои. Чека их все дно уничтожит, но сначала вытряхнет душу и все выпытает. Здесь один путь —, либо сюда, либо туда.

Евдося примолкла, а когда смыла ему волосы щёлочью[4], сказала:

— Но если ты и меня зарубишь, то у тебя не будет нички золотой, которую я тебе наворожила.

— Какой еще ночки?

— Увидишь. Придет к тебе сегодня ночью девушка славная. Поделитесь с ней своим здоровьем.

…И она пришла, девушка славная и чистая, пахнущая понтийской азалией, душистым кадилом и дикой орхидеей, которые росли на заболоченных берегах речушки Ирдынь (никогда не вымерзавшие багунья уберегли растения доледникового периода), и их Евдося бросала в купель. Так что она, эта девушка славная, пришла и легла около него, Чёрный Ворон не видел её во тьме, только чамрей од чистого повода волос и тела, отданного ему в жертву, и, прилистывая к себе девушку славную, врождённую из того вулкана, что миллион лет назад извергнулся на месте теперешнего Холодного Яра, он делился с ней своим здоровьем, становился корнем понтийской азалии, дикой орхидеи, кадила душистого и переливал в них свою мощь, а сам пил силу из ее груди, и так они становились единственным колобегом.

— Озовись же ко мне хоть словом, — просил Чёрный Ворон, отпуская её уста из своего целунка, да она не подала даже голоса, только стонала леготом орхидейным, а когда уже ушла от него, то Ворон подумал, что это была химера-мана, которую наслала на него Евдося, или, может, то и сама Евдося пришла к нему, одолжив у своей молодости одненькую золотую ночку, кто его знает, но что-то здесь было нечисто с этой девой чистой, потому что, когда она слезла, на том месте еще долго дрожал сноп белого света.