В феврале 1923-го произошло чрезвычайное происшествие, о котором осташенцы не знали. Да и как они могли знать, если свершилось то в Киеве за высокими стенами Лукьяновского тюрпода[51].

Начальнику особого отдела КВО от арестованных атаманов

Лариона Загороднего, Мефодия Голика-Железняка, Дениса Гупала

ЗАЯВЛЕНИЕ

Мы, холодноярские атаманы, ослепленные национальным шовинизмом, верили провокационным слухам и неправде, за которую мы боролись, не зная о той справедливости, что ее несет нашему народу Советская власть. Теперь мы видим, что ошибались, потому что восстали за национальную идею под вредным влиянием авантюриста Петлюры. Наконец, мы распознали суть Советской власти и ее усилия, направляемые на освобождение угнетенных народностей, к которым принадлежим и мы, украинцы. Мы признаем свою вину и искренне раскаиваемся во всех злодеяниях, которые совершали против великого дела — освобождение трудящихся от власти буржуазии.

Мы клянемся своими собственными головами перед вождями Революции и пролетариятом, что отныне станем честными гражданами Советской Украины, а в случае войны с буржуазией войдем в ряды Красной армии и положим все силы на ликвидацию повстанчества.

Да здравствует Советская власть! Да здравствует Октябрьская Революция!

Их уже четыре месяца морили в Лукьяновской тюрьме и до сих пор не расстреляли только потому, что не допросились фамилий холодноярских партизан и подпольщиков, оставшихся на свободе.

Сказать, что атаманы совсем молчали, не скажешь, они называли имена, фамилии, однако это были либо люди вымышленные, либо погибшие, либо ушедшие на амнестию.

Уполномоченный третьего отдела Полномочного представительства ГПУ на Правобережной Украине Владимир Михайлович Курский допрашивал леших в холодной комнате подвала, где находился только стол, венский стул для следователя и табуретка для арестанта. Сквозь небольшое зарешеченное окно, вмурованное аж под потолком, проникал скупой оловянный свет.

Уполномоченный Курский уже начинал потихоньку выть, когда Ларион Загородний среди известных ему повстанцев — величайших врагов советской власти — в стонадцатый раз называл полковника Гамалия и сотника Метеля.

— Вы возьмите этих жуков за жабры, — говорил Ларион с неизменной улыбкой насподи зрачков. — И тогда разоблачите целую антисоветскую армию. Гамалий мне сам доказывал, что в Харькове красный штаб уже наш, половина дивизии Котовского и красные казаки Примакова тоже переходят на сторону повстанцев, штаб корпуса Дыбенко давно в наших руках. А вы вместо того, чтобы поскубить этих орлов, мышей ловите, — пожимал плечами Загородний, и Курский уже не выдерживал его насмешливого взгляда.

Он устал. Он съел себе нервы с этими хитрыми хохлами, которые притворяются за собой запорожских атаманов и даже с ним, коренным харьковчанином Курским, на допросе беседуют на своем сельском краеугодии. С него достаточно! Отныне он будет действовать гораздо проще: так — да, ни — нет.

И Владимир Курский сказал:

— Харашо, Иларион Захарович, мы преслушаемся к вашим советам, но тепь у нас к вам паследнеет пределложение. У мэня в руках ваша жизнь. — Он взял со стола лист бумаги. — Я не буду вас больше ни в чьем убедят, угаваривать, а скажу прямо: есле вы подпешете ето заявленеет, то вам будёт гарантированная жизнь, есле нет — смертный пригавор абеспечьен. Только харашенько подумайте, прежде чем дать ответ. Не горячтитесь, пажаласта. — И Курский подал Загороднему покаянное заявление от имени трёх атаманов, писанное для правдоподобия тем же роком.

Загородний медленно её прочитал. Даже, шельма, улыбнулся. То есть он все время улыбался, но на этот раз посмотрел на Курского с откровенным и даже доверчивым ухмылом.

— Ну, зачем же так примитивно? — сказал он. — Это несерьезно. Ради жизни каждый подпишет какую-нибудь ничтожную бомажку. А вину, на мой взгляд, надо искупить если не кровью, то серьезным делом. Тем более вину перед советскими властями.

— Например? — устало спросил Курский.

— Например, если бы вы дали мне еще зо пять казаков и отпустили в Холодный Яр, то мы там за месяц выловили бы всех заблудших овец.

— Авец? — по-овечьему заклепал толстыми веками Курский.

— Атоже, тех, что до сих пор там блудят, — сказал Загородний.

Но Курский уже думал о другом.

— Пять ваших казаков? — переспросил он.

— Пятеро, думаю, было бы неплохо.

— И это, конечно, должны бить атаманы Голик-Залезняк, Гупало и три ваших адъютанта — Кампаниец, Дабравольский, Ткаченко?

— А хотя бы и они. Мне нужны ребята, которые хорошо знают Холодный Яр и пользуются там авторитетом.

Курский смеялся долго, как будто хотел одиграться за все улыбочки Загороднего. Потом, сокрушаясь в пожмаканный платок и вытирая на него слезы, спросил:

— А кто потом выловит вас, арлов? Или, как вы гаварите, мышей?

— Я серьезно, — сказал Загородний.

— И я серьезно. Вы падпишете заявленеет?

— После возвращения из Холодного Яра.

— Считайте, что вы уже оттуда ворнулись.

16 января Владимир Курский настроил обвинительное заключение по делу 446/7971 на граждан Загороднего Лариона Захаровича, Голика-Железняка Мефодия Фоковича, Гупала Дениса Мусиевича, Компанейца Тимофея Архиповича, Ткаченко Василия Фёдоровича и Добровольского Алексея Трофимовича по обвинению в «бандитизме, организации и участии в вооружённом восстании против Советской власти».

Писал Владимир Михайлович с чувством и воодушевлением, что

«все упоминутые лица, несмотря на своё пролетарийское и полупролетарское происхождение, с момента организации Сов. свойственник перешли в лагерях врагов рабочих и крестьян и в текущие 18, 19, 20, 21, 22 годов вели активной воинствую борьбу путем поднятия массовых восставших, массовых убийств, налетов, грабежей и раструшен…

Перед судом Революционного трибунала стоят три наиболевых видных рыцаря бандитизма, — отмечал Курский, — и три рядовых, но не меняющих активных бандита, а оперявших в районе знаменитого Холодного Яра, ведя беспрерывную партизанскую борьбу с рабоче-крестьянской властью. Указанный район в силу эго природных устный долгой врем представлял собой бандитского гнезда петлюровских ставленников, причем партизанское движение носило здесь таковой организованный и стремительный характер, что Украина стала Вандеей русской революции. Пресловутый Холодный Яр в главах контрреволюции к числу сых пор является ярчайшим символом борьбы против Советской власти, и бивали моменты, когда вон, располагая общими вооруженными силами, представлял собою желто-голубой остров среды бушующего моря гражданской войны…

Перечислит все злодеяния атаманов Загороднего, Голика-Облизняка, Гупало и их более ближних помошников не представляется возможным, ибо они сами при всем своем желании не могуществится и описат бесчисленное колычество «подвигов», совершаемых ими в текущие столы делительного периода.

Эти преступления предосмотрены ст. ст. 64, 65, 1 частью, 75 ст, 1 частью, 76 в. Углавного кодекса УССР, а посему ПОЛАГАЛИ БЫ дело вместит с личностями обвиняемых — ЗАГОРОДНЕГО, ГОЛИКА-ЖЕЛЕЗНЯКА, ГУПАЛО, КОМПАНЕЦА, ДОБРОВОЛЬСКОГО и ТКАЧЕНКО передат для судебного разбирательства и определения мере приказания в чрезвичайную сессию Киевского губревтрибунала редко сущствующих на сей свитов законоположенный».

Кроме Владимира Курского, это заключение подписали чекисты Николаев, Горожанин и Евдокимов, а 2 февраля состоялось закрытое судебное заседание Чрезвычайной сессии, на котором председательствовал «смоленский рубаха-парень» Василий Иванов. Ему помогали члены Михеенко трибунала и Горожанин, секретарем был Михаил Фриновский.

Приняли никаких свидетелей по этому делу не вызвать, заседание провести при закрытых дверях в отсутствие сторон, то есть без подсудимых. Допуск в судебный зал имели только лица, «кои пользуются персональным доверием суда».

Приговор не заставил себя ждать — смертная казнь всем шестерым повстанцам. Без права на амнестию, объявленную к 5-й годовщине Октябрьской Революции, поскольку осужденные совершили тяжкие контрреволюционные преступления.

Что было доброго в этом вердикте, так это то, что холодноярцы снова сошлись воедино, хотя и в камере смертников № 1 Лукьяновского тюрпода. Кроме них, здесь наказывалось еще восемь приговоренных к смертной казни заключенных. Самым старшим среди них был полковник Добыдь-Воля, сорокасемилетний кубанец с щегольскими казачьими усами. Полковник постоянно требовал у надзирателей принести ручку, бумагу и чернила, потому что он хочет написать пьесу о крахе повстанческого движения. Бумагу и чернила ему никто не приносил.