До сих пор не могу себе объяснить, что это за радость такая была перед каждым боем, которая дрожала во всем теле, молбы живое существо.

Сердце пело, в глазах развивалось, щекотка бегала ладонями. Вот это как есть твердый ришенец, что сегодня выступаем, или пусть там даже и позавтра, то уж места себе не находишь, что-то аж тряхнет тобой изнутри. Я видел, что так было не только со мной, каждого из нас постигало это утешение, только всякий переживал его по-своему.

Тот прохаживался, как петух, тот начищал уже в очередной раз ружье, еще кто-то мугикал-насвистывал, а тот сидел незыблемо — только глаза горели лихим огнем. А когда вдруг бой спрягали, напоседало такое, как если бы ото новолуния пораз отказала тебе в последнюю минуту и ты остался один на сам со своим хотением.

Нет, не было у нас совсем страха, он отчитался вместе с надеждой, потому что когда у мужа уже и надежда пощехла, то какой может быть страх?

И нет тут чем хвастаться, сказала бы слепая гадалка Евдося, к которой пришел я тогда, когда все начиналось, так что я пришел к слепой Евдосе, умевшей забрать боль из человеческого тела, умевшей даже исцелить душу, пришел и сказал: «Забери у меня, Евдось, две штуки нетребные, вынь их из моей души, лишь бы и знаку не зосталось». — «Какие такие штуки нетребные?» — тихо улыбнулась невидящими глазами Евдося, как улыбаются слепые. «Страх и сожаление, — сказал я. — Вынь из меня прежде всего страх, тогда жаль». — А она покачала головой: «Нельзя без этого сборонцу, без страха и сожаления быстро себя потеряешь», — сказала тогда слепая Евдося, и я еще не раз припомню ее слова, когда буду рубить головы, и это уже станет для меня никаким не боевиком, а будничной работой, от которой только будут болеть руки по ночам.

Так было и тогда, когда мы захватили в плен китайцев. Да какой там плен, не было у нас никакого брана, врагам мы тотчас давали совет саблями, не тратя пуль, так что и в тот раз подвели косоглазых к бревну, и я показал им, лишь бы положили на нее головы. Тоже не знаю, что это за чудесность такая была, что китайцы, попадавшие нам в руки, словно завороженные, подставляли шеи под наши сабли. Никаких тебе мольб о пощаде, никакого писка, полнейшее согласие с тем, чего не мынуть. И вот, когда уже нескольконадцать голов покатилось в багряную от крови траву, к бревну подошел последний. Худой, небольшого роста, ноги колесом, мне казалось, что если бы я ухватил его за колено и пожбурил чемдали, то он и катился бы, как будто то колесо, кто знает куда, несчастье и все. Но вот что интересного было в том несчастье: голова спереди выбрита, а чуб на затылке заплетен в косичку, и когда он встал на колени и положил голову на бревно, то вдруг взял ту косичку и задрал на темя. Это меня рассмешило.

Он что — боялся, чтобы такую «красоту» не отсоединили от головы? Или убрал ее из затылка, лишь бы не заляпать кровью?

Рука моя опустилась. Я не знал, смеяться ли, что ли, но хорошо видел, что в этом косоглазом нет ни капли страха, как будто он отправлялся прямиком в рай и, сукин сын, боялся только одного — лишь бы в том раю его косичка была целой, щегольской и не забрызгана кровью. Тогда я ухватил его за того хвоста, резко подвел с колен и повернул к себе лицом. Нет, ни одной тени страха не было в черных лазейках его глаз, он смотрел на меня с каким-то тихим любопытством и пониманием. А потом сказал:

— Чань воюет за тот, кто дайот кусят. Ты дайось кусят — Чань будйет воеват за твоя.

Я отпустил его косичку и вместо того, чтобы снова бросить косоглазого на бревно, повернулся к ребятам: Я отпустил его на колоду, и, наконец, в конце концов, в конце концов, в конце концов, в конце концов, в конце концов, я наконец-то обошел его косичку.

— А что, заберем этого ходю[1] с собой? Может, обтешем и вымуштруем, как собаку.

Тогда я еще не знал, что наступит тот черный час, когда я останусь в лесу только с оцим китайцем, и мы съедим с ним первую сырую ворону без соли.