Когда на ночь постучали в дверь, Евдося открыла, не спрашивая, кто там, и впустила в дом Чёрного Ворона.

— Уже? — спросила она.

Ворон сел на скамейку, ближе к божнице, где из лампадки падал тусклый свет, и посмотрел на кровать, в которой прошлой осенью, ровно год назад, он одлеживался целый месяц, а теперь здесь спал Ярко — не в печатке, а по-взрослому покрыт шерстяным рядном.

— Как он?

— Нивроку, растет.

— Я знал, что у тебя ему будет лучше всего, — сказал Ворон. — Но должен отвезти его еще дальше.

— Зачем? — она ждала, что Ворон скажет это, но не думала, что так скоро.

— Надо, Евдось. Такое время.

— Такой. Пора тебе и о себе подумать.

— А что тут думать?

— Голы бороду и прячься чемдали между чужих. Давно говорила тебе, что не будет путья из воячества вашего.

— И ты уже знаешь… Беда, Евдось. Беда, еще и большая.

— Беда веса не имеет. А спасаться надо. Должен позаботиться о себе.

— Взавтра, — сказал он. — Взавтра я сголю бороду.

— Действительно? — Евдося сперва молбы и обрадовалась, да потом еще большее сожаление подступил к сердцу. — Это я уже больше тебя не увижу?

— Ну, чего же… — как-то неверное произнёс Ворон.

— Переночуешь в меня?

— Нет. Посижу, пока соберешь ребенка.

— Хоть подужинай.

Евдося засветила на столе каганец, насыпала ему миску теплого кулеша, села на скамейке и, пока он ел, всей собой смотрела на Ворона.

— А про Веремия больше ничего не слышал? — спросила она.

— Ничего. Сами только выдумки. Свитяга порождает легенды, а отчаяние — ересь.

— Так всегда велось в мире.

— Был когда-то в моем отряде один тихий паренек, не из здешних, бурлака. Ивасем звался. Пока воюем, он еще ничего, а как наступает затишье, ему словно поделано. Впадает в такую нуду, хотя выбрось мужа, лишь бы на других не перешла та болезнь. Молчит, молчит, да как начнет говорить, так только об одном — об ордене руки Ивана Крестителя. Он говорил, что относится к тайному ордену рыцарей руки святого Иоанна.

— А это что такое? — не второпала Евдося.

— Ну, такое сокровенное братство, имеющее общую, скрытую от людей цель. Его братчики считают, что Иоанну Предтече женили в тюрьме не только голову, но и правую руку. Да самое интересное то, что через много лет эта рука каким-то образом попала в москали, и они хранят ее мощи где-то на территории Пскова или Новгорода. Именно поэтому кацапы построили такое крепкое государство.

— Сон рябой кобылы, — сказала Евдося.

— Да уже же. Однако рыцари ордена взяли себе цель отыскать руку Ивана Крестителя.

— Для чего?

— А ты не догадываешься? Чтобы похитить и перенести ее на Украину. Мол, только тогда дело нашей государственности будет иметь хорошие последствия. Бедный Ивась. Он и меня агитировал пристать к этому ордену и отправиться на поиски руки.

— А ты?

Ворон положил ложку, зашарудел в кармане, доставая кисет с табаком.

— Куры здесь, — сказала Евдося. — Хочу, чтобы подольше твоим духом в доме пахло.

— А я, — он сложил бумажку желобком и сыпнул в него пучку табака, — я не перечил Ивасеви. Пусть каждый радуется тем, что добавляет ему веры. Не хотел доказывать, что это ерунда, то отказался пристать к их братству по другой причине. Такой, что и говорить стыдно.

— Говори, застенчивый ты мой, — легонько ущипнула его Евдося, вскользнувшись к Ворону самими губами.

— Видишь, Евдосю, братчики ордена поставили перед собой слишком строгие правила: бодрствовать в жидовских избах, не любиться с женщинами, не курить и не пить. Первое — то еще худо-бедно, пусть бы было, а от всего прочего как отказаться живому мужчине?

— Ну, конечно, да еще такому, как ты, — снова кольнула его Евдося.

— А что я? Не такой, как все?

— Нет, ты у нас самый лучший, — сказала она. — Тебе не грех и в жидовской избе переспать, если припечет. Сам же говоришь, что первое куда ни шло…

— Ты на слове меня не лови, — Ворон выдохнула такая струя дыма, что огонёк над каганцем запрыгал и едва не погас.

— Я не ловлю, я знаю, что это скоро будет.

— Где?

— Не знаю, тогда вспомнишь меня. Но ты не доказал об Ивасе. Что он? Покинул все и ушел в Московию?

— Никуда он не пошел. Когда мы брали Черкассы, пушечной стрельной ему оторвало голову и правую руку…

— Матушка родная, — перекрестилась Евдося.

— Вот такой знак. И скажи после этого, что над нами нет высшей силы.

— Этот знак не от Бога.

— Но почему именно голову и правую руку? Почему не левую?

— Об этом судить не нам, — сказала Евдося.

— Может, и так. А про Веремия… то я хотел у тебя спроситься. Ты же, наверное, пробовала что-нибудь разгадать?

— Пробовала, но не получается. Не везде я могу заглянуть. Раз выпадает на жизнь, а раз… Что-то путает карты. Бросала и на зерно — одно и то же. Все здесь покрыто большой тайной.

— Сожаление. Потому что я такое задумал, что мне нужно знать, жив он или нет.

— Что? Может скажешь?

— Не теперь.

— Тогда делай как знаешь. Только дай мне еще раз увидеть тебя на прощание.

Она подошла к Ворону, провела пальцами по его волосам, главе, бровям, вокруг глаз, коснулась пучками уст, бороды.

— Хороший… А как побришься и острижешься, тебя и любка не узнает. Самое время сделать то, что тебе советую. Как мне ни жаль навсегда прощаться с тобой.

Он поцеловал ее руку.

— Спасибо тебе за все, Евдось.

Черный ворон, сидевший в рассосе избитого громом береста, слышал, как скрипнула дверь и на улицу вышел знакомый ему мужчина с чудернацкой шанькой, свисавшей из-за шеи на грудь, но ворон быстро догадался, что то никакой не шанька, а пеленание из большого платка, где лежало, словно в колыбели, ребенок. Следом за ним вышла слепая женщина, и, когда мужчина сел на лошадь, подняла руки ладонями к небу.

Ворону очень кортело приследовать, куда же дальше повезут этого детеныша, но у него уже не было сил на дальнее странствие. К тому же на дворе стояла безлунная ночь, а ворон не был ночной птицей, чтобы в отаку кромешный выбираться бог весть куда. Он и так едва-еле добачал, что оно творится у дома, и, когда всадник растворился во тьме, а женщина опустилась на колени, ворон не мог разобрать, то ли она молится, избивая поклоны, то ли целует след от копыт.