Никто не знает, где и когда судьба пошлет ему самые счастливые дни, а я знал: вот они сейчас впереди, почти две недели, которые я проведу с любимой женщиной. Господи, это же так много! Изо дня в день мы будем рядом, будем вместе по ночам, я буду смотреть, как она спит, дышит, как улыбается, говорит, как пеленает ребенка…

Я вывезу ее с Веремиевым сыном из этого ада, оставлю их там, в безопасности, а сам вернусь обратно и буду пробовать в лесу до тех пор, пока со мной будет хоть один казак. А потом… если судьбы пожелается меня уберечь (всякие чудеса бывают на свете), я найду их, клянусь Богом, найду, и мы начнем новую жизнь там, куда я пойду не с чужим именем и позором, а с легендой.

После того как атаманы не вернулись из Звенигородки, волна арестов прокатилась по всему нашему краю — сотни подпольщиков и подозреваемых в искренности[44] был арестован в Чигирине, Елисаветграде, Шполе, Черкассах, Смеле, Звенигородке, во многих местечках и деревнях. Я и понятия не предполагал, что кого-то из них мог пригладать Загородний, Гупало или Зализняк, здесь было совершенно очевидно, что это следствие каиновых деяний Гамалия и Втершихся в доверие заполье Вьюга. И этот ковар им удался не столько из-за нашей легковерности или опрометчивости, сколько из-за… преступной пассивности зарубежного провода.

Гамалий, Метель… так могли обкрутить только свои. Перекинчики.

Даже тогда, когда я выслал связь к Звенигородке (мы еще имели информаторов в советских учреждениях) и узнал, что тех двух ублюдков также скрутили и повезли вместе со всеми на Киев, у меня не оставалось малейшего сомнения, что это вышколенные из наших бывших солдат ренегаты, настолько законспирированные, что даже те, кто вязал леших, не знали, который среди них «бандит», а который чекист. В Звенигородке, разумеется, не было генерала Гулого (да и откуда бы он там взялся?), никто не слышал о полковнике Ступницком, их имена провокаторы использовали как приманку.

Теперь я картал себя, что не застрелил «сотника Вьюгу» в тот последний день, когда он приехал к нам с Гордиенко и Середой, чтобы отправляться на Звенигородку. Да, не было у меня полнейшей определённости в измене, колебался, конечно же, и я (как же трудно бороться с облудой, если она греет твою последнюю надинку!), да только выстрел в пригладанца ещё мог остановить атаманов перед роковым шагом. И пусть бы тогда меня судили, пусть бы объявили вне закона, да через день-другой открылась бы правда и мы бы еще многое спасли, вернули по-своему. А так все пошло кувырком.

Не чудо, что всякий, кто имел возможность, теперь искал спасительной тропы из леса. Я относился к этому с пониманием, помогал ребятам документами и деньгами, однако роспуска отряда не оглашал.

Борьба захлебнулась, но, пусть там что, должна была иметь продолжение. Из последних сил, из последнего зубовного скрежета. Ибо никакая катастрофа не ставит крест на цели.

А что касается меня самого, то я действительно скрежетал зубами и мог бы промахнуться от отчаяния и упреков совести, если бы не имел кучу навальных гризот. Покидая Черный лес (ктозна, что они надумают после того, как столько всего здесь разнюхали), я думал, как отомстить за «атаманский совет». Если нет надежды на победу, то зостается еще стремление к мести. Стремление, которым горели все казаки, большинство из них оно и привело в лес. Так что нужно было поквитаться с врагом, напомнить о себе и заодно показать ребятам, что опускать руки еще рано.

Кроме того, пришло время позаботиться о Тине. Та же Звенигородская связь сообщила, что она также была в уездном списке «искренних». Под большевистским подозрением ходили чуть ли не все учителя и просвитяне, а для Тины, думаю, достаточно было спектакля на Лебединской сахароварне, чтобы попасть в черный реестр. Ее пока не трогали, да было понятно, что рано или поздно это произойдет. Тину не арестовали из какого-то особого умысла, — возможно, потому, что на свободе до сих пор гулял… Чёрный Ворон, и они знали о нашей близости.

Хотя и здесь, в своем самом искреннем желании помочь Тени выбраться за границу, я повел себя так, как будто делал это с нижним мнением. Потому что, уговаривая Тину «перескочить Збруч» (помнишь, ты сама этого хотела?), накинул ей еще и малого Ярка. Во-первых, у ребенка теперь будет мамочка, а во-вторых, мне казалось, что такой далекий и непростой путь легче пройти с младенцем, чем без него.

— А ты? — спросила Тина.

Мы разговаривали в доме отца Алексея, через которого я позвал ее на встречу, и он, добрая душа, сам предложил, лишь бы мы сошлись у него. Осенние ночи были уже холодные, поэтому я пристал по его приглашению, хотя знал, что это рискованно — за усадьбой подножника могли присматривать. Да я полагался на родную тетушку ночь, которая все скроет от постороннего глаза. Что тут говорить, ночью даже пуля безопаснее. Главное, что я доверял панотцу Алексею, который, несомненно, также был в чекистском списке «искренних».

Трудно поверить, что после стольких амнестий и предательств большевики не узнали об освящении оружия, которое он отправил в Лебединском лесу весной 1920-го. До сих пор чувствую на своих щеках прохладные капли из его замашнего крапила. Положив перед собой ружья, пулеметы, пистоли, гранаты, опустившись на правое колено, а на левом держа обнаженные сабли, мы поклялись употреблять оружие только супроты врага-супостата, и барышень Алексей, благословляя нас, дужо и вдохновенно, словно булавой, взмахивал крапилом, приговаривая: «Сгинут наши вороженьки, как роса на солнце!», — острые брызги чвехали нас по лицам, мы возводили глаза к небу, к солнцу и верили, что так оно будет.

Да даже без того освящения отец Алексей, сей неугомонный ревнитель недавно разрешенной украинской автокефалии, натворил столько «грехов», что их хватит на триста арестов. Даже его светская жизнь так бесила местных большевиков-комнезамовцев и ярых комсомолят, что они строчили доносы в Черкасский уездный церковный совет, требуя не только освободить «петлюровского священника», но и лишить его сана за разгульное обращение на глазах у общины. Надо сказать, что барышень Алексей жил с односельчанами душа в душу, мог в их группе задымить люлечкой, выпить рюмку, к нему первому шли на совет, приглашали в кумы, на свадьбу, а порой барышень и у себя дома устраивал такие вечерницы, что пение не утихали в третьи петухи. Все замирали, когда он садился за пианино и густым бархатным подбаском заводил песню о двух влюблённых голубочках, а щупленькая паниматка Алёнка (так он её называл) приобщалась к нему таким ангельским голосочком, что некоторые не сдерживали слёз.

Однако безбожники и деревенская босячня дотлались до того, что власти решили переизбрать священника. Вот тогда-то община и стала горой при отце Алексее. Собрание прихожан дало одкоша уездному церковному совету и, переизбрав священника Ставинского на очередной срок, ещё и постановили выявить и наказать анцихристов, писавших на него клевету. Так что отец Алексей еще сильнее укрепился в своем авторитете, его казацкая черепьяная люлечка и дальше дымила в мужском обществе, на крестинах и свадьбах он первым поднимал рюмку за здоровье младенца или молодых, летними повечериями из приоткрытого окна его горницы слышались упругие аккорды пианино, доколе до одного позднего вечера в то окно не влетела граната. Отец Алексей, который как раз наигрывал в две руки с паниматкой Шуберта, услышал, как звякнула оконное стекло и на пол упала цилиндрическая штукенция с длинной, как чурка, ручкой, он как-то так косо взглянул на нее, а потом, не колеблясь, упал, накрыл ту бомбу собой, спасая паниматку Леночку. Паниматка же Аленка, не разобрав, что оно и к чему, и себе едва не упала на отца Алексея, почти легла на него сверху, присматриваясь, какой лих час им бросил, но, видно, они оба ходили все-таки под Богом, потому что граната не взорвалась. Отец Алексей медленно встал, как-то так молбы аж разочарованно посмотрел на бракованную бомбу, брезгливо взял ее за «цурку» и выбросил обратно в окно, а сам снова сел за пианино доигрывать Шуберта.

Пианино стояло в горнице, которую отец Алексей отвел нам с Тиной для ночного свидания, теперь здесь окна были закрыты знадвора ставнями, а изнутри плотно запнуты зелеными гардинами, так что мы могли даже засветить керосиновую лампу. Хотя, пристроившись на широкой отоманке, покрытой таким же зеленым, как и гардины, рипсом, мы разглядывали друг друга больше на ощупь, разглядывали долго и жадно, сбрасывая с себя одежду, потому что от изразцовой печки сходило такое тепло, что у меня кружилась голова. Я давно не был в таком тепле и уюте, отец Алексей это знал и, искренняя душа, изрядно натопил печку, сделал все, лишь бы нам было у него удобно и уютно. На столе, застеленном белой скатеркой, стояла карафка полыновки, бутылка красного вина, в паре с паляницей лежал кусок доброй солонины, стоял еще горшок с печеней и — откуда отец Алексей знал мои капризы? — кулек непочатой ряженки, затянутой сверху аппетитной брунатной коркой.

Да пока нам было не до трапезы. Мы жадно лакомились друг другом, мы были ненасытными в ласках и поцелуях, — Господи, кто придумал это чудо, целунок, это чудное прикосновение и скрещение уст, переходящее в сластное слияние двух человеческих тел, в смешение их крови и безрассудных душ. Скажу по правде, что после нашей любви на Лящевом хуторе я и в мысли не имел другой женщины, да и то раевание было так давно, что сейчас я овладел Тиной молбы впервые, словно никогда раньше не видел ее наготы, — вот она только что сошла с доспелой вишни, девочка, которая также тиль-тиль созрела к женщине и сошла в мое объятие, открывая чар отдельного мира со своими холмами, лесами, долинами, ровчачками, озерами… Это было такое счастье, что я встал на колени, опустился на колени на пол, а Тину подвел на отоманке лицом к себе, взял за ягодицы и легонько притащил к себе так, что ее ложесна открылись мне во всей своей вольгости и щедрости, — мы подались друг другу навстречу, захлебываясь душераздирающей радостью.

Кто-то невидимый коснулся клавишей пианино, или, может, оно само отозвалось на вопль моей сладкой птички.

* * *

— А ты? — спросила Тина.

— Я переведу вас через границу и вернусь обратно. Потом найду тебя, — сказал я, избегая ее взгляда.

— Потом — это когда?

— Давай подужинаем? — я прихлопнул ее, коснулся губами волос, пахнущих сухой травой и парным молоком.

— Потом — это когда? — с прижимом повторила она.

Я все-таки немного твердоголовый, то Евдося правду обо мне говорила, потому что и теперь долго не знал, что ответить. Но сказал по искренности:

— Когда смогу.

— Если ты потерпаешь за ребенка, то я присмотрю за ним и здесь, — вещала Тина. — Это будет наш ребенок.

— А когда спросят где ты ее взяла? Скажешь, бусол принес?

— Скажу, что принес черный ворон в клюве, — грустно всохнулась она. — Не волнуйся, что-нибудь придумаю.

— Тино, я думаю за вас обоих.

— Может, твой страх напрасен и все… еще изменится?

— Что изменится?

— Не знаю.

Тина легонько выпрямилась из моих объятий и начала облекаться.

Я зачудованно следил за каждым ее движением, потому что, когда женщина облекается, это не менее интересно, чем когда она ту одежду снимает.

Особенно, когда не попадает пуговицами в петельки. И как она при этом еще может говорить о серьезных вещах? Это было крайне трогательно, когда Тина, пряча перса, размышляла вслух:

— Может не все еще так безнадежно, как нам кажется. Ведь они разрешили украинские школы, согласились на автокефалию нашей церкви! Выходят украинские книги, газеты…

Я дождался, пока она застегнет блузку, потом сказал:

— Нет ничего коварнее подачек из рук врага. Лишь наивный бевзь может полагаться на их благость.

— Но это же не только обещания. Многое уже делается, ты просто не знаешь.

— Чем больше ласки у дьявола, тем хитрее ловушку он готовит. Разве это не понятно?

Она прикусила нижнюю губу, аж мне стало больно.

— Может, и так. Но…

— Какое еще «але»? Большое или малое? — я попытался взять более веселый тон, однако между ее тонкими бровями собралось две грустные складочки.

— Я не хочу быть там без тебя.

— Ты и здесь присно без меня. Другого выхода просто нет, поверь.

— Я подожду тебя здесь, — сказала она.

— Нет, это опасно. Я не знаю, что случится завтра.

— С тобой?

— Нет, моя птичка. С тобой.

— Тогда забери меня в лес, — попросила она.

— Это невозможно.

— Почему?

— Какой же из меня будет атаман, если я приведу в отряд женщину? Ну, сама порассуждай… Тино, я давно все передумал — другого совета нет. Доверься мне. Мы в ближайшее время должны отправиться…

— В такой мир?

— Он не так далек, как нам кажется. За Збручем живут наши люди. Такие же украинцы, как и мы, только на свободе. Нам помогут.

— Если ты считаешь, что иначе нельзя, то пусть будет так, — сказала она каким-то отсутствующим голосом. — Да будет так, но дай мне время сходить в Шполлу. Надо как-то подготовить своих, потому что исчезаю же надолго.

— Объясни им, что лучше исчезнуть самой, чем деждаться, пока тебя заберут.

— Надолго… — повторила Тина, не слыша моих уговоров. — А если… если навсегда?

Я больше не знал, что сказать, потому что есть вещи, над которыми нельзя долго задумываться. Иначе зайдешь в тупик.

Тина это также почувствовала и сама же меня выручила.

— Налей мне, — сказала она. — Нет, не вина. Полыновки.

3

«После ряда успешных операций войсковых частей и агентуры в октябре месяца бандитское движение на Холодноярщине выглядит всем подавленным. Еще в сентябре нам стало известно местонахождение бандитских логов в Черном лёссу, и в первых числах октября туда был направлен отряд товарища Линдэ, усиленный курсантами Елисаветградской школы красивых командиров, для полного уничтения уставших там петлюровских банд. Несмотря на густоту лесного массива, болотистость и непроходимость местности (некоторые участки курсантам приходились преодолевать по пояс в воде и трясино), была обследована каждающая пядь лесного района, однако бандитов не обнаружен. Похоже, их поредевшие отряды разлагаются окончательно или, в худшем случае, распадаются на мелкие шайки, избегающий столкновеян с нашими частями.

Тэм не менее, 12 октября возлое села Москаленки, что в 25 верстах от г. Смела, банда Черного Ворона (определит колычество не представлялось возможным) напала на продотряд, следовавший на станцию Бобринскую с двенадцатью подводами, нагруженными провиантом. По счастливому стечению обстоятельств своевременно подоспел отряд чоновцев, а также местная милиция и самоохрана села Ротмистровки. В результате схватки и дальнейшей погоны за ускользающей бандой пал смертью храбровых командир взвода Расторгуев, погиб 5 бойцов ЧОН, три костыля, два продотрядчика, несколько человек ранения.

С противоположной стороны потеры уценят трудно, поскольку отступающие унесли с собой раненых и убитых. В конце концов, удалось осведит и уничтожит еще одного бандита, зашедшего ночью на хутор Буда. И сдесь результат превзошел все ожидание — сказалось, что это не кто иной, как атаман Черный Ворон, о чем засвиделили местные жители. Труп увезен в Черкассы, где и сфотографирован… Следовательно, указанные ранее сводника в восторге атамана Черного Ворона в Звенигородке сказались неверными.

Уполномоченный (подпись)».

(из оперативного донесения уполномоченного Кременчугского губернского отдела ГПУ в Чигиринском уезде от 21 октября 1922 года.)

Если бы же он знал, чем закончится та веремия под Москаленками… Перед тем Ворон загадал себе не встревать ни в какие катавасии, пока не препроводит Тину за Збруч (если уж взял с неё согласие на это странствие, то сам не имел права подвергаться опасности), да вот — не удержался.

Они стояли в Графском лесу — ближе к Лебедину — и имели спочин и покой, аж здесь примчался вечно запыхавшийся Бегу, который нёс стражу со стороны Москаленко, и сообщил, что по Смелянскому пути движется валка подвод.

— Двенадцать повозок, — уточнил Бегу. — И на каждом по два «смоки»[45]. Именно тьфу! Если сейчас побежим, то аккурат переймем. Слышите? Если сейчас побежим, то прибежим именно враз, — зарядил Бегу, хотя на такие «стритины» они всегда выезжали верхом на лошадях.

Ворон прикинул, скольких и кого из казаков послать на это «тьху», но в глазах Бегу светилась такая радостная нетерпеличка, что атаман тоже почувствовал знакомый зуд. Он аж устыдился своей осмотрительности и бросился седлать коня. Через минуту они вдесятером уже спешили в сторону Москаленко, и только густой лес не давал разогнать лошадей в галоп.

Ворон, Коляда, Вовкулака, Ходя, Бегу, его средоточивый брат Захарко, Дядюра, Вьюн, Козуб, Сутяга — десять счастливчиков после вынужденного перерыва, наконец, достали возможность не только размяться, но и запастись провиантом. Особенно порывался вперед Коляда — он был из здешней деревни Макеевки, и на тех повозках, что скрипели Смелянским путем, могло быть и их кровное, «колядинское», добро. Именно Коляда предложил взять резко вправо, выскочить в поле на опережение, а там засесть в Будянском сосняке, возле которого пролегал битый путь — «смоки» надъедут именно туда.

Мысль была дельная, и вскоре они уже выхватились из Графского леса, промчались по полю и спрятались в сосняке, таком густом, что лошади здесь еле поворачивались, ветви кололи всадникам щеки, глица лезла за воротник.

Простояли чуть ли не с получаса, высматривая дорогу, а валки все не было. Ворон поглядывал то на Бегу, который принес известие, то на растерянного Коляду, подсказавшего им уехать далеко на опережение к этому лесочку. Ожидание всегда нервничало. Хотелось курить. Козуб достал кисет, но, натолкнувшись на взгляд атамана, хапливо его спрятал.

— А что, занюхал табаки? — весело выщирился к нему Вовкулака.

Да вот вдали замаячили первые подводы. Они молбы и не ехали, а еле-еле шевелились, — если бы не знал, в какую сторону они сунутся, то сразу и не угадал бы. Как будто тоже кого-то поджидали.

Ворону даже мелькнула досадная мысль, что кто-то мог заметить, как верхушке перескакивали по полю к этому сосняку, и теперь продотрядовцы остановились, раздумывая, что делать дальше. Возможно, они даже послали вестового за помощью.

Нонет. Коляда рассчитал правильно. Подводы, хотя и медленно, сунули в их сторону.

— Кусят везют, — глитнул слюну Ходя.

Стоял облачный, однако теплый осенний день. Вот-вот мог предположить дождик. Остро пахла расколошканая сосна.

Коляда напряженно вглядывался в сторону валки, и кожа на его скулах передергивалась. Ворон впервые видел Коляду таким — его сухощавое острое лицо было отчужденным и далеким.

На нем, словно тень, оседала пекут лихого предчувствия. Ворон давно научился распознавать этот знак, что отчеворье падает на мужчину, которого потом постигает беда. Это была тень беды. А может, и смерти.

— Госы «люйса» напоготовки, — бросил он Дядюри — здоровому дяде, который имел, может, двадцать с крючечком, зато бороду выкохал большую, чем у Ворона. Дядюра во многом старался подражать атаману, порой даже перекрывал его несвойственно, и ребята добродушно смеялись, когда он вайловато разводил руками, приказывая: «Знать, такая выпала карта, что все легло в масть».

— Вот это нагребли! — сказал Бегу. — Ползут, как черепахи.

— А ты побежи их подгони, а тогда прибегай назад, — подкусил его Вовкулака. Он тоже нервничал. Вурдалаку наведала та же догадка, что и Ворона: их заметили. Заметили — и теперь готовятся к отпору, а еще хуже — послали гонца за подмогой.

Иначе, почему они колеблются почти на одном месте?

И тут произошло то, о чем они догадались, и поздно. Именно с той стороны, где им было пространство для отступления в Графский лес, вынырнуло из трех десятков вооруженных всадников. Даже издалека было видно, что смотрят они на сосняк (таки кто-то увидел, как лешие сюда переходили), да пока никуда не спешили, придерживали лошадей на месте, молбы также поджидали ту валку подвод.

Ворон послал Бижу и Вьюна на вторую сторону сосняка, чтобы разведали, где его лучше отходить в поле, но там их подстерегала еще одна неожиданность. От села через поле сюда подтягивалось воинственное юрмиско — то сунула жидовская самоохрана.

Когда ребята принесли эту новость, из двух десятков продотрядовцев, бросив на дороге подводы, двинулись в сторону сосняка с правой стороны! Это уже была полная осада.

— Жаль, что только один «люйс», — почесал затылок Вовкулака.

— И мало гранат, — добавил Вьюн. — Если бы ж знатьё…

— Это я виноват, — тихо отозвался Коляда. Он был бледный, аж мерхлый.

— При чем здесь ты? Перестань! — остро посмотрел на него Ворон.

— Это я вас сюда привел.

— Глупости! Так легла карта. Но ещё неизвестно…

— В чью масть, — докинул Дядюра, однако на этот раз никто не засмеялся.

— Правильно, — сказал Ворон. — Еще неизвестно, чей отец сильнее. Слушай меня внимательно! Прорываться сейчас не будем. Они именно на это и надеются. Подождем. Думаю, до этого лесочка они не полезут, уж очень он густой. Жиды не полезут — это точно, а кто осмелится — пожалеет. Если мертвые умеют жалеть. Дядюра, сколько у тебя запасных кружков?

— Один, — виновно сказал Дядюра.

— Сто пуль… Стрелять только наверняка. А сейчас всем спешиться и занять оборону вдоль рва. Лошадей привяжите так, чтобы не внешморговали узлы. Сутяга, Бегу и Вьюн! Одойдите назад и стерегите нашу «спину». Вопросы есть?

— Если разбежимся, то где собираемся? — спросил Бегу.

— Там, откуда прибежали, — умехнулся Ворон.

Отряд, преградивший им отход в Графский лес, наступать не спешил. Пешие продотрядовцы тоже остановились саженей за сто, опасаясь прицельного обстрела. Казаки, растянувшись на семь «номеров», залегли во рву через десять шагов друг от друга. С обеих сторон выжидали: лешие жедали нападения, а враг — для их прорыва из окружения. Пока мерились не силами, а терпением.

Стал накрапать ленивый осенний дождик. Сперва такой реденький, что его капли были видны только на дулах ружей и на кожуховые «люйса», которого Дядюра примостил на треноге впереди себя. До «люйсов» у казаков было особое уважение. Иногда они заедали, это правда, но из пулемета длиной в три локтя легко стрелять сидя на лошади. Вот только кружков с патронами недоставало и добывать их становилось все труднее.

В октябре день короткий, ещё быстрее угасает он под лесом.

А когда небо заоблачено, да еще и пускается дождик, тогда, считай, в этот день нет. Казакам, это только на руку. А чего жедут москали? Неужели ище выглядят подмоги?

— Ну, давай, давай… — подгонял их Козуб, держа прокуренного пальца на спусковой скобе. От табачного дыма пальцы у него были такие коричневые, как будто Козуб то и делал, что шелушил молодые грецкие орехи. Ему и сейчас хотелось, лишь бы все это скорее кончилось и — закурить. До тех пор, пока они будут телиться?

От напряжения даже Ходя перестал жевать стебель и косовал зизим глазом в сторону брошенных продотрядовцами повозок, нагруженных мешками с мукой, крупами и ещё неизвестно каким добром. Пойди не хотелось верить, что на этот раз им ничего не перепадет. Он рассуждал себе, что, когда они будут прорываться в лес, то неплохо было бы прогуцать круг повозок. Может, на ходу что-то все-таки удастся прихватить.

Бледный и прочь спавший с лица Коляда молился. Он просил Матерь Божью, лишь бы отвела от них беду, заступила товарищей и, если надо, пусть это сделает ценой его, Колядиного, жизни, он совершенно на нее не обидится, потому что давно готов перейти в мир иной, пусть это будет на небе или еще в каком неизвестном месте, но он, Коляда, готов перейти туда хоть сейчас, пусть только святая Богородица вступится за ребят… Коляда сперва молился шепотом, да потом в искренности и пылу молитвы дошел до самозабвения и стал все громче молить их заступницу Деву Марию. Вурдалака, чей «номер» был справа од Коляды, начал прислушиваться.

— Ты к кому там колядуешь? — спросил он, но Коляда ничего не слышал, не видел, сейчас он был очень далеко, хотя и приходился не к иконе, а ютился щекой в кольбу ружья.

Зато все видел и слышал Вовкулака, его глаза как всегда перед боем светились тихой радостью. В такие минуты веселье наведывала и Захарка Момота, но сейчас его круглое утконосое лицо оцепенело в холодном покое, лишь взгляд исподволь скитался по вражеской скамье. Захарко шевелил губами, считая всадников.

Ворон внял, что это был чоновский летучий отряд, и именно оттуда, от него, следовало ожидать первого и самого доскульного удара. Однако «чопы» до сих пор переминались на месте, хотя как не один, то второй подъезжал к всаднику, бассировавшему на белом коне. Видно, то и был их командир, который почему-то медлил.

Или кого-то поджидал, или все еще надеялся, что «бандиты» не выдержат и все-таки первыми пойдут на прорыв под пули. Да вскоре прибежал засапанный Бегу и возвестил, что из левого крыла леса подтянулось ещё пять милиционеров.

— Всего пять? — переспросил Ворон. — Бдение и далее.

А сам подумал: «Белый конь не годится для боя. Белая лошадь — для парада». И в этот миг великий парадный военачальник, сидевший на белом коне, возвел вверх десницу.

Беспорядочно запашкали ружья, москали глупо загелготали, как будто шли загонять зайца, да враз выстрелы затрескотели со всех сторон сосняку, продотрядовцы тоже пошли вперед, а самая большая пальба поднялась там, где воевала самооборона — это упорное племя ратоборствовало пока ни с кем. Стреляли они наугад, не жалея патронов, лементировали, вздымая рейвах, лишь бы сложилось впечатление, что именно здесь собралась величайшая сила, ибо еще, чего хорошего, банда бросится на прорыв в эту сторону.

Однако «банда» не бросалась никуда. Лешие заникли во рву и не давали о себе знать. Стрельба не утихала, сверху летели ветки, сыпалась глица, остро пахла расколошканная пулями сосна.

И тогда белоконному командиру что-то сделалось с головой.

Либо он убедил себя, что в этом лесочке никакого лешего нет, либо ему страх как закортело иметь на груди орден Красного знамени, но он вдруг вздыбил своего белого, как молоко, скакуна и, завопив «За умной, в атаку — впорёд!» — галопом бросился к сосняку. «У-р-р-ра!» — «чопы» метнулись за ним, да куда им было до своего командира! Он ровно держался в седле, плавно взбирался и опускался в такт с прыжками лошади, и Ворон, восхитившись кавалеристом, подпустил его даже немножко поближе, чем годилось, а тогда влепил ему пулю как раз в то место, на котором носят орден Красного знамени.

Ещё пять выстрелов и короткая очередь из «люйса» сбили двух всадников на землю, один полетел сторчма вместе с лошадью, а остальные повернули назад. Ворон подал сигнал не стрелять. Лешие взбодрились, они не надеялись, что первый приступ одибьют завыигрышки. Правда, москали, отступив, сбились воедино и советовали новый совет, как их выкурить из леска. И все-таки до чего-то досоветовались, потому что вскоре вновь рассыпались по полю, а двое их вестовых подались в разных направлениях — один к продотрядовцам, а второй к милиционерам и самоохране, которая и по сей день нагад смалила по сосняку.

Приближался вечер, слякотная сутень густела, хорошо было видно лишь белого коня, неприкаянно бродившего по полю.

— Еще немного — и будем прорываться, — сказал Ворон. — Мушки в прицеле почти не видно.

Но враг оправился и двинул на них зусибич слепицей. Видно, поступил приказ прекратить игру в цюцю-бабы и уничтожить банду в сосняке.

Они ждали нового нападения чоновцев, как вдруг выстрелы, глухо разлегавшиеся по ту сторону леска, стали более лункими. Ворон понял, что они уже бахкают в сосняке, и ему показалось, что он различает выстрелы своих парней, которые бодрствуют тыл. Он услышал это корнями своих волос и еще не успел отдать приказ, как прилетел Бегу и сказал, что милиция, продотрядовцы и даже иудино воинство подвинули в сосняк. Сутяга и Вьюн там отстреливаются, но эту потолочь не спинить.

— Мы их штук пять положили, а они лезут и лезут, — Бегу вытер смокревший от пота и дождя лоб. — Ну, я побежал?

— Клыч ребят сюда! — приказал Ворон. — Козубе, иди с ним и немедленно возвращайтесь. Будем прорываться.

У них еще было немного времени. Сборное воячество сунуло в их сторону, но очень медленно. Одно, что молодой сосняк был густой, а второе — никто не спешил нарваться на пулю. Тем временем казаки собрались в группу, Ворон дал команду «На лошадей!»

Сумерки взялись той серой мелой, когда стрельба через прицел уже невозможна. Видимо, это обнадежило и чоновцев, потому что они снова бросились на штурм соснового лесочка, да натолкнулись на такую неожиданность, от которой прочь отетерили. Вместо того, чтобы отстреливаться, лешие неожиданно выскочили им навстречу верхом на лошадях, и там, где пуля была слепой, зрячей оказалась сабля.

Ошеломлённые москали сипонули врассыпную и так быстро рассеялись, что Ворон успел расколоть всего оставь одного черепа.

Зато путь в Графский лес открылся. Лишь позади, где они только что стояли, теперь вынырнула вся ота разномастная рать и подняла вдогонку такую стрельбу, что пламя, которое вырывалось из цевок ружей, освещало темную стену соснового леса.

— Ребята, домой!! — закричал во весь голос Ворон, и радость заклекотела в его горле. — Домой, чертовы дети!

Вот это его такое домашнее, аж родное, «домой» смыслил даже Мудей, который моментально проникся настроением всадника и, раздувая ноздри, рассекал по туловищу темную слякоть. Он поворачивал набок голову, чтобы лучше видеть, что там впереди, и в то же время — что позади (так природа поставила глаза коню), а Ворон, припав грудью вплоть до гривы, боковым зрением примечал, как его парни, каждый на свой фасон, гонят чемдуж в лес. Один взял почему-то резко вправо, туда, где до сих пор стояла брошенная валка подвод, и Ворон даже во тьме распознал низенького, а однако очень прыткого кузнечика, триста раз выносившего Ходю из беды.

Справа от Ворона летел Вовкулака (он всегда держался возле атамана), его казнь кобыла Тася, хоть была норовистой «девкой», слышала Мудея на обоняние за версту. По левую руку, но уже позади, подгонял своего буланого Коляда, а тот все отставал, словно погубил подковы. Ворон нет-нет да и оглядывался на Коляду: не нравился ему этот казак сегодня — ещё с тех пор, как начал себя винить, что не туда их повёл, а потом повесил кирпу, поддался лихой воле. Она, эта посторонняя воля, только и подстерегает мужчину, чтобы в минуту слабости расположить его на свою сторону.

Атаман еще повел глазом, кто там и где из его казаков, но никого уже не увидел. По-осеннему внезапно налегла ночь, накрыла Захарка Момота, Сутягу, Дядюру, спрятала Вьюна, Бижу, Козуба.

А туда дальше, позади, ярко вспыхивали ружейные выпали дружного воинства, продолжавшего погоню.

Коляда отставал. Опасность, считай, миновала, мог бы наконец прийти в себя, но злая воля, поймав мужа на слабине, придралась, как репейник. Зная, что это такое, Ворон всё время держал Коляду в поле зрения и сейчас прижишил Мудея, чтобы пропустить его вперёд, но Коляда вдруг промахнулся, поклонился набок, а потом рухнул на землю.

Через мгновение Ворон был около него, соскочил с коня.

— Что тебе?

— В живот… — простогнал Коляда.

Ворон понял, что пуля попала в него не сейчас, — если рана была спереди, то получается, Коляду поцелили еще тогда, как они пошли на прорыв, но он из последних сил держался в седле.

Ворон хотел взять его на руки, та, заметив над собой Вовкулаку, выскочил на коня.

— Подай…

Вурдалака осторожно взял Коляду и высадил его впереди Ворона.

Выстрелы преследователей не утихали, но это уже было ловление ветра. Ворон, придерживая Коляду, въехал в Графский лес, а за ним и в Вовкулак. Неведь-откуда вродился здесь третий всадник и попёр, как немой, прямо на них. Вурдалака едва не бабахнул в него, вдруг услышал знакомый голос: Происшествия: Lenta.ru.

— Зевак слепы! Свои.

Это был Дядюра. Из-за высокой папахи и длинной бороды его голова казалась больше, чем у лошади.

— Я кому велел чухрать домой? — спросил Ворон.

— Пулеметчик должен быть в хвосте, — проворчала «кобылья голова». — Сильно его задело?

— Положите… — застонал Коляда. — Положите меня на землю. Печет…

Вурдалака с Дядюрой спешились, помаленьку взяли Коляду и положили на землю, покрытую опавшими листьями. Ворон также спрыгнул с лошади, опустился на одно колено у раненого.

— Потерпи, брат, здесь ни черта не видно. А ну присветите спичкой. — Он начал было расстегивать на Коляде чумарку, но тот попросил:

— Не надо. Покиньте меня здесь, а сами… Вороне, ты знаешь, где на хуторе живет мой брат. Пусть кто-нибудь перескажет Илькове, он меня заберет.

Ворон почувствовал, что его пальцы слиплись от крови.

— Мы тебя отвезем к брату, — сказал он.

— Нет. Накройте меня ветвями и уезжайте. К утру меня Илько заберет.

— Я сам отвезу тебя на хутор.

— Не надо, болит… Передай Илькове… — Коляда уронил голову набок.

Ворон не знал, что делать. Ждал, что, может, кто-то из ребят подскажет, но молчали и они, потому что какой здесь мог быть совет? Везти Коляду на лошади — вытрясешь из него последние силы. Перевести брату — а чем тот Илько поможет? Разве похоронит… Нужен был врач.

Ворон пошел на отчаянный шаг: Дядюра поедет в Лебедин и привезет на хутор врача, а они с Вовкулакой сделают из ветвицы носилки и донесут туда Коляду на руках. До хутора здесь две версты. Ночь им поможет.

Они саблями вырубили две грубые дрючины, наготовили паличья на перекладины, достали веревки, которые всегда имели в седельных саквах, и взладили носилки. Положив на них без сознания Коляду, двинулись по лесу на хутор Буда, а Мудей с Тасей сами пошли вслед за ними. Там, на опушке леса, стрельба утихла, разномастное воячество, либонь, разбрелось, а может быть, кое-кто еще шатался по полю, ища убитых и раненых леших.

— Покиньте меня… — снова застонал Коляда.

— Ты мне здесь не командуй, — сказал Ворон, ободренный тем, что Коляда подал голос. — Пока я здесь за главного.

— Покиньте… Я умираю.

— Я запрещаю тебе умирать. Это легче всего. А на чёрт ты нам показался мёртвый, а? Ты у нас задал вопрос?

— Э, ты у нас спросил? — добросил и себе Вовкулака.

— А ты молчи, потому что это тебя тоже касается. Он мне знак с того света подаст. Умный какой нашелся…

— Вот увидишь, — огрызнулся Вовкулака.

* * *

Старший брат Коляды встретил их по-божески. Он, этот Илько, тоже немного понюхал пороху еще в отряде атамана Яблоньки, а потом, когда атаман погиб, тихонько осел на хуторе Буда, скрыв свой грешок от новой власти. За нэпу расхаживался на всю губу — на его подворье была и рига, и уездка, и загонка для скота, и даже копанка с карасями. Но Илько не раз говорил брату, что плюнул бы на все это добро и пошел бы в лес, если бы же была хоть крупица надежды на ту свободную Встрану, а то же нет — уже и слепому видно, чье тут вертится, а чье мелется. Если бы же хоть не дети, чесал затылок Илько, если бы не два его пуцверинка, то он еще показал бы свое «ого-го». Достал бы из схрона не только куцопала.

Когда постучали в его окно, Илько открыл сразу, хотя эти ночные гости теперь никого не радовали. А услышав, что произошло, заохал, засуетился и, широко приоткрыв дверь, сказал, чтобы занесли брата в дом. Пока засветил гасничку, где-то ед печи вынырнула его испуганная женщина Меланя.

— Ой Божечку…

Они положили Коляду на кровать, Ворон расстегнул на ней чумарку, задёр окровавленную (хотя выкрутить) рубашку. С левой стороны в животе ожесточилась темная дырочка от пули.

— Я знал, что этим все кончится, — сказал Илько.

— Что — все? — резко спросил Ворон.

— Все, — повторил Илько, и его худощавое, острое, как у брата, лицо жалостно поморщилось.

— Вместо того чтобы нюнять принеси перваку и длинный кусок полотна.

Илько беспомощно заклепал в Мелани, та выскочила в хижину[46], быстро нашла слоик первака, затем достала из сундука вышитого крестиком полотенца.

Ворон промыл водкой рану. Коляда глухо застонал. Он был очень бледный, губы взялись белой осугой. Илько слегка поднял брата в пояснице, помогая Ворону протащить под ним полотенца, чтобы перевязать рану.

— Воды, — попросил Коляда.

— Нельзя, — сказал Ворон. — Потерпы, сейчас приедет дохтор.

Он только теперь подумал, что тот может и не приехать. Старый Аврум Виткуп выручал их не раз, — не потому, что сочувствовал ребятам из леса, а из-за того, что почитал клятву Гиппократа и ему было все равно, кого «латать» — большевика или гайдамака. За николаевскую золотую монету Аврум Виткуп, несмотря на свой библейский возраст, даже среди ночи поднимался из постельного белья, облекал лапсердака, брал такой же старый, как и сам, пропахший йодоформом чемоданчик и отправлялся хоть на край света. Хорошо, что был сухой и лёгкий, как перышки, — обмакивался на лошадь позади всадника, приставал к нему, как репейник, и ехал туда, куда везли. Но так было раньше. Теперь же, когда люди перевелись, Аврум Виткуп тоже мог закомизиться. Разве что Дядюра свяжет его и привезет как снопа.

Ворон и Вовкулака посбрасывали с себя намокшие лахи, Меланя занесла их в печь сушиться.

— Я слышал, как стреляли круг Будянского сосняка, — сказал Илько. — Ещё тогда подумал…

— О чем? — спросил Ворон.

— О нем, — кивнул на брата Илько.

— Лучше скажи Мелани, пусть загреет воды. И поищи большую лампу. Чтобы все было готово, когда приедет дохтор.

Медленно, очень медленно истекало время. На стене тикали часы, маятник качался взад-вперед, а стрелки прилипли к циферблату.

Лицо Коляды обволакивает такое спокойствие, словно оно было вылеплено из воска. Хрящеватый нос обострился. Губы крепко сомкнулись, но видно было, что Коляда дышит.

Прошло еще два часа, пока Дядюра привез Аврума Виткупа.

— Ой, хлепцы-хлепцы, сами себя мучаете и добрым людям не даете покоя, — затречал еще с порога Виткуп. — Доколе же это оно вот так будет?

Он подошел к Коляде, посмотрел, покавал головой, потом взял руку раненого там, где нащупывают пульс.

— Ану снимите эту повязку, — попросил Виткуп, будто сам не имел силы развязать полотенца.

Ворон расшморг узел, старик посмотрел на рану и сложил губы по трубочке.

— Перитонит, — сказал он. — Острый перитонит.

— Что-что? — переспросил Илько.

— Воспаление брюшной полости. Здесь не то, что я, но и сам Иегова не поможет.

— Не знаю кто как, — шморгнул носом Илько, — а вы, Аврум Иосифович, можете все. Я знаю… Мы все ваши руки знаем, вы его спасете, а я так отблагодарю, что чуть не будет. Выньте тот шар!

— Пулю достать я могу, — вздохнул Виткуп. — Но это ничего это даст. Даже если бы мы были в больнице.

— Как то ничего? — потерянно спросил Илько. — Зачем же тогда вы приехали?

— Приехал, потому что привезли, — сказал Виткуп.

— Вы же дохтор… Сделайте хоть что-нибудь!

— Ему уже ничего не надо, — невозмутимо молвил Виткуп, мелко кивая головой.

— Как это ничего не надо? — закричал Илько. — Как это ничего? Он просил воды, а мы ему не дали, потому что ждали вас. Брат просил воды, а я, свинья, ему не подал. Сейчас, Василька, — назвал он Коляду по имени. — Сейчас я дам тебе напиться.

— Не надо, — сказал Аврум Виткуп. — Он мертв.

Илько втянул голову в плечи и застыл. Потом робко подошел к брату, долго вглядывался в его спокойное лицо. Погладил ему чуба и горько заплакал. Вслух. Вслед за ним заголосила Меланя.

— Отвезите меня домой, — попросил Виткуп. Он даже не снимал своего старезного, как и сам, лапсердака.

— Отвези его и возвращайся, — сказал Ворон Дядюри.

Дядюра с Уиткупом вышли.

Илько сказал, что похоронит брата у себя в огороде. Если нельзя похоронить его на кладбище по-христиански, то пусть будет хотя бы по-человечески. У него на чердаке есть готовый гроб.

— Гроб? — удивился Ворон.

— А что? Теперь у каждого доброго хозяина есть про запас гроб, — сказал Илько.

Он вышел на улицу вместе с Вороном и Вовкулакой, дал им лопату и показал место в конце огорода, где копать яму. А сам пошел снаряжать брата в последний путь. Приказал Мелани приготовить чистую одежду, достать из сундука вышиванку, омыть покойника.

— Я же никогда этого не делала, — растерялась Меланя.

— Надо, — сказал Илько. — Это женская работа.

Подогретая вода теперь понадобилась. Они вдвоём нарядили Василько, Меланя помогла Илькове спустить с чердака гроб.

Когда Ворон с Вовкулакой вернулись, Коляда уже лежал в сосновой домовиной со скрещенными на груди руками. Ворон завесил, что гроб был сделан как раз под рост погибшего.

— Попрощаемся здесь, — сказал он и стал в его изголовье. Помолчал, потом обратился к мертвому: — Ты был отважным казаком и настоящим обороняющимся родного края. Никогда не прятался от пули за чужую спину. Ты знал, на что идешь ради матери Украины. Единственное, чем смогла тебе отблагодарить мачеха-судьба, это смертью в бою. Спасибо ей и за это. — Ворон наклонился и поцеловал Коляду сперва в скрещенные руки, тогда в лоб. — Прости и прощай. Там встретимся.

Вурдалака, поцеловав Коляду, все-таки не удержался, потянулся губами к его уху и зашептал так, чтобы никто, кроме Коляды, его не услышал:

— А если вдруг удастся, то как-то передай нам весточку оттуда. Слышишь? Хоть какую-нибудь… вот такеньку… лишь бы мы знали…

— А я же тебе воды не подал перед смертью, — искривился Илько, припав лицом к братной груди.

— Теперь, Василечка, никуда тебя не отпустим, — заплакала Меланя. — Навсегда зостанешься круг нас, будем тебе водичку носить, могилку твою ухаживать…

Ворон достал из кобуры красную китайку и накрыл Коляде глаза.

Забив гвоздями вико, они поставили гроб на лестницу, чтобы удобнее нести. Именно здесь пригодился Дядюра.

— Что там? — спросил Ворон. — Жида завез?

— Завоз. Но Виткуп уже не тот. Просил, чтобы мы его больше не будили по ночам. Говорит, лета уже не те.

— Вот лиса старая. Знает, что днем никто к нему не придет. Еще кого-нибудь по дороге видел?

— Словно везде тихо.

Они подняли лестницу с гробом — Ворон с Дядюрой, почти одинакового роста, встали в голове, Илько с Вовкулакой позади — и двинулись в конец огорода. Впереди ступала Меланя с керосиновым фонарем в руке.

Яма была глубиной три аршина, гроб опустили на верёвках, бросили по горсти земли, и Вовкулака с Дядюрой, поочерёдно беря лопату, засыпали могилу.

— Вот и все, — прошептал Илько. — Ни креста, ни горбушка.

— Вместо креста посадишь калину, — сказал Черный Ворон.

* * *

Они выпили, как и годится на поминках, по две рюмки, перекусили салом, сырыми яйцами и квашениной, а потом Илько все-таки уговорил их, разморенных, предремать временану, пока подсушится одежда. На доловке в хижине он раструсил два шара соломы, они заключались там вповалку и тут же провалились в сон. Да как только начало развиваться, их разбудили крики и топот на улице:

— Эй, вихади, вы акружены!

Ворон подскочил к окну, выглянул в щель между занавесками и увидел струйки ружей, вытыкавшихся из-за плетни. Вот такой! Они вскочили в большую беду, чем в сосняке, потому что здесь с ними еще была женщина с двумя мелкими детьми. Или их выследил тот же отряд чоновцев, продал ли Аврум Виткуп, или, может, заприметил кто-то из хуторских соседей и поспешил выслужиться перед коммуной — не было когда о том думать, потому что не успел Ворон отшатнуться од окна, как в раме разлетелась оконная стежка и с противоположной стены посыпался тиньк. Туда вогналось сразу три пули, чудом не сокрушив его безрассудную, твердую, как сказала бы слепая Евдося, голову.

Открылась дверь, и на пороге стал белый призрак. Илько был в полотняных подштаниках, такой же нижней рубашке, и лицо его тоже было белым, как то полотно.

— Ребята, роднесенькие… Не губите… Детей пожалейте.

— Сколько их? — спросил Ворон.

— Двойко.

— Да не детей, москалей!

— Разве я знаю? Слышу только, что со всех сторон обступили. И от огорода, и с улицы. Как ни выйдете, они всех здесь сожгут заживо.

— Выйдем, — сказал Ворон. — Не стони. Дай прикинуть, что и к чему. А ты лезь на печь.

— Какая же печь, когда они дом зажгут? А там дети…

Илько знал, что говорит. Сутень за окном уже зажглась в отсветах пламени — горела уездка, стоявшая ближе к пути.

Лящали испуганные свиньи, кудахкали куры, протяжно ревла корова, и среди того ревыша послышалось жуткое, нутряное ржание лошадей, которых они закрыли на ночь в уездке.

— Сдавайтесь, бандиты! Жизнь мы вам гарантируем! — орало из-за плетни.

На раздумывание не оставалось ни минуты. Ворон перевернулся в нескольких словах с ребятами, после чего они побросали карабины на доловку, револьверы растыкали по карманам так, чтобы были напохваты, каждый имел при себе еще гранату. Дядюра проверил «люйса», попустил-удлинил на нём ремня и поцепил на плечо таким фасоном, что пулемёт спрятался за его широкой спиной.

Подняв руки вверх, они почтением, молбы нехотя, выходили на улицу с напускным повиновением, хотя со стороны казалось, что и в той вайловатой походке больше презрения, чем смирения.

Первым шёл Чёрный Ворон, за ним Вовкулака, затем ещё один бородач — Дядюра.

— Ближе! Падхади ближе! — взывало из-за плетня, перекрикивая рев скота и ржания лошадей. — Но стрелят!

Кровля поветки хохотала огнем, мокрая после дождя солома стреляла снопами искр, густой желтый дым валил во двор.

Лешие не спеша двинулись к пути, расступаясь так, чтобы их всех троих было видно, они шли с поднятыми руками сдаваться, глотая досаду и этот желтый ядучий дым, который еще неизвестно кому был на руку, — какой-нибудь телепень поспешил зажечь ветку для постраха, — и вот тут произошла еще одна неожиданность, за которую Ворон, если бы мог, прямо сейчас пожал бы руку Илькове. Он, этот Илько, все-таки не врал, что имеет в схроне оружье, но кто бы мог подумать, что оно еще и само умеет стрелять.

Неожиданно на чердаке поветки так грянуло, что вехтые пламени полетели во все стороны, как будто пушечная стрельна влупила в кровлю; москали поприпадали ниц к земле, и никто ещё не успел прийти в себя, как вслед за тем взрывом тарахнуло ещё раз, затем начало гримотать сплошной очередью. С кровли полетели осколки, запахкали пули, и вот тогда уже всякий догадался, что на чердаке спрятан немалый запас гранат и патронов, которые от огня начали взрываться. Да пока москали подняли головы, Дядюра уже сыпонил по ним с «люйса».

— На коней! — закричал он, хотя видел, как Ворон с Вовкулакой метнулись к уездке, а он, Дядюра, так и стоял в наводнение рост перед вражеской лавой и строчил, строчил, строчил из пулемёта, держа его на уровне пояса. — На лошадей! — окликнул ещё раз Дядюра, хотя хорошо видел, как Ворон, а за ним Вовкулака выскочили на лошадей, и слышал, как атаман крикнул ему «За мной!» — но в Дядюру вселился какой-то весёлый бес, который сдвинул указательного пальца на спусковой скобе и не дал его разомкнуть даже тогда, когда пуля попала Дядюре в грудь. От толчка он заточился, попятился в дом, а когда уперся плечами в стену, то исподволь сполз по ней вниз, но не упал, нет, Дядюра не упал, а сел под стеной, словно сидя ему удобнее было стрелять, потому что он еще до сих пор сжимал перед собой «люйса».

«Тух… тух… тух… тух…» — чемраз тише озывалось его сердце, да Дядюри казалось, что то он слышит стук копыт Мудея и Таси, — Ворона и Вовкулаку уже не сдогнать. А ему, Дядюри, на этот раз с ними не по пути. На этот раз ему в другую сторону…

* * *

Они еще долго по нему стреляли, думая, что бородач присел у дома заменить кружок на пулемете, и так изрешетили мертвого, что, когда подошли, не увидели на Дядюре лица.

— Да, ребятки, разделали жет вы ево.

— Дак ить вон мог всех перекасите. Сидит и не падает, змей.

Который из чоновцев хотел было забрать пулемёта, взял его обруч за тулупа, да враз отшатнулся — ему показалось, что гайдамака жив. Дядюра не отпускал «люйса» с рук. Пальцы так свело, что нужно было разгибать по одному.

— Нутром чувствую, что эта главарь. Веди сюда хозяина.

Привели Илька. Он так и был в нижнем. Стоял белый, как призрак. Даже глаза его были пусты.

— Кто этот бандит?

Илько смотрел невидящими глазами и молчал.

— Немой, что ли? Чево притваряешься, морда петлюровская? Всё равно нё уйдёш от приказания. Гавари!

Илько пошевелил белыми губами.

— Ну?! Кто вон?

— Чёрный Ворон…