Добропорядочный советский военком, заслужив законный отпуск, ехал с молодой женой и семимесячным угаром в гости к своей любой теще аж в пограничный городок Дунаевцы.

После тяжелых трудов и ранения в схватке с бандой этот комиссар имел право немного передохнуть, а заодно «показать бабушке дорогого внучечка, которого она еще не видела».

В тех далеких Дунаевцах у нас, конечно, не было никаких родственников, зато справка Матусовской волости устойничала обратное.

Помимо этой бумаги, у меня было еще несколько документов, один из которых удостоверял:

«Удостоверению дано сие тов. Семёнову Степану Ивановичу в том, что вон действенно представляется Завволвоенотделом Матусовской волости и что эму по роду службы разрешается новое и хранение холодного и огнестрельного орудия. Всему военным и гражданским учреждениям просьба окажут содистение при исполении служебных общинностей».

В соответствии с этим удостоверением «Степан Иванович Семёнов» имел разрешение на табельный наган № 44956 и мандат «уполономоченного по проведению напольной политики в волосте», который давал право на дармовое пользование крестьянскими подводами. Кроме того, на мне была шинеля с комиссарскими петлицами и форменная фуражка с красной пентаграммой на околыше, которая немного иляла стриженную голову. Да-да, негде было деваться, должен был все-таки постричься и сбрить бороду, после чего сам себя не узнал в зеркале. От непривычки лицем гулял холодок, кожа на щеках и подбородке была значительно белее, чем дубленый лоб и обветренные скулы, а в запавших глазах чернела такая бездна, что не хотелось смотреть в зеркало. Тина, когда меня увидела, долго не могла прийти в себя.

— Боже, совсем другой мужчина… — она провела прохладными пальцами по моему лицу.

— Ты же полюбишь этого другого мужчину — я задержал Тенину руку у себя на щеке и прислонился губами к ее ладони.

— Конечно. Я же когда-то влюбилась в галантного штабс-капитана, а не в лохматого гайдамака.

— А красный комиссар тебе не подходит?

— Нет, — сказала она. — Мне нравятся черные парни. Поэтому я сажей наведу вкус на твоих щеках. Иначе кто-то догадается, что ты за птица.

— Пустое, — успокоил я Тину. — Комиссар тоже мог носить бороду, а потом сбрить. Или взять справку еще и из цирюльни?

Я поцеловал ее в глаза.

А на рассвете, еще затемная, когда путные хозяева отправляются на ярмарку, мы выехали подводой в направлении Умани. Я видел хороший знак в том, что наш маршрут на Запад пролегал через город, в котором мы впервые встретились. Уехали мы из Тальянок — это верст в сорока от Лебедина, — чтобы не наткнуться на кого-нибудь из весьма любознательных, кто мог бы нас опознать. Имея в Тальянках надежного мужчину, я заранее прикупил там пару запряжных лошадей с телегой, а затем, немного погостив у него (пока Тина взовилась к ребенку), мы выбрались в путь. За картой я прикинул, что нам понадобится около недели, чтобы добраться до границы, — это если мы не встретим ни в какую беду.

Виз наш был вымощен соломой, сверху застелен рядами, а ко всему так угрожен клунками и узлами, что со стороны действительно казалось, будто эти люди едут на ярмарку. Имели мы про запас харчи, овес для лошадей, кое-что из одежды, запасся я, конечно, и деньгами — советскими, николаевскими и польскими марками. Немного драгоценностей держал в кожаном кисете, куда спрятал и Тениного перстня с бриллиантом.

Однако самым ценным нашим сокровищем был, конечно, Ярко — этот золотой ребенок, закушканный в теплое одеяло (только нос выглядел), лежал в своем кубельке тихо, как кукла, и не знать было, когда он спит, а когда жедет себе нищечком, что будет дальше.

А дальше что? Рано-ранесенько мы поминули большую деревню Доброводы и еще до обеда без всяких приключений проехали Умань. Перед мостом через реку Уманку крутилось несколько красноармейцев, однако нас никто не спинил, не перебил приятных воспоминаний, связанных с этим городком. Пять лет назад я встретил здесь самую плодородную в мире панну, которая сейчас ехала со мной в опасное странствие, но держалась таким козырем, что я ею гордился. На ней было приталено серое пальто со стоячим воротничком из седого полоска, такая же полосовая шляпка, тёплые модельные башмачки и… чёрные гарусовые чулки. Не хватало только бриллианта на пальчике, потому что на этом пути нас могли перепинить не только большевистские стаи, но, что самое смешное, и наши же казаки.

А что — вынырнут где-нибудь возле леса и скажут: тпр-р-ру, таварищ комиссар, слезайте, приехали. И правильно сделают, потому что я на их месте поступил бы так же. Попробуй тогда докажи, что ты никакой не перекинчик, не урод, что ты атаман Черный Ворон, залетевший в их края не из доброго чуда.

Так что держим нос по ветру, моя ясная дама, потому что еще неизвестно, кто нам выйдет навстречу ген за тем поворотом, холмом или лесочком. Еще до недавнего времени здесь, на Уманщине, сотрясал коммуну, как грушу, атаман Дерещук, кстати, ваш коллега, моя ясная барыня, бывший народный учитель, который вместо деток пошел воспитывать взрослых красных дядей. Однако что-то давненько о нем не слышно, не знаю, где он теперь и какова его судьба, только не верится мне, чтобы здешние леса зостались без живой души. Тем более, что листвянка на деревьях еще не осыпалась — пожелтела, взялась червонью, но еще прячет партизанский дом од вражеского глаза и непогоды.

К вечеру мы проехали верст пятьдесят и, когда стало смеркаться, остановились в тихой деревне Тишковка. Попросились в один дом на ночевку, и тут я убедился, что в дороге от Ярка все-таки больше запомоги, чем хлопот. «Ой-ой, да оно же малюсенькое, да его ж надо покупать», — забегала круг нас добросердечного молодчика, а ее муж уже открывал ворота, показывал, где поставить на ночь подводу.

Вообще за время этого путешествия я открыл в наших сельских людях одну интересную черту, которая, на первый взгляд, вызывает восхищение, а со второй стороны, представляется мне сомнительной. Это — какая-то аж чрезмерная благость, бесхитростная и безоглядная, отё предотвращение перед гостем, даже если этот гость случайный и ещё неизвестно, с чем к тебе пришёл. Мне, твердоголовому, было обидно от того, что эти милые степенные люди так угодливо принимают семейство красного военкома, готовят ужин, греют для купели воду, уводят для ночлега горницу. Они оба вместе замахали на меня руками, когда я хотел дать им немного денег, а на рассвете, рядя нас, хозяйка еще и дала на дорогу «мони» для мальчика.

— Видела такую благость? — сказал я, когда мы выехали за деревню. — Готовы сами уйти из избы, лишь бы угодить соввласти.

— При чем здесь власть? — оспорила Тина. — Люди живут христианским обычаем. Чего ты от них хочешь?

— Эта доброта и доверчивость потеряли наш край. Тоже мне, христианский обычай…

— Ты что, язычник?

— Бог один. Но я не знаю книги, кровавее Библии.

— То есть? — почти с упреком вернулся ко мне полосовую шляпку.

— Там каждая страница залита кровью, которой впивается и никак не напьется Иегова. Их бог даже египетские реки превращает в кровь. Давид убивает родного сына Урию, Соломон прямо в скинии убивает своего честного сына-воина Иоава… Где ещё так воспета Молоха?

— То Ветхий Завет, — объяснила мне учительница-аристократка Тина.

— Завет кровожадных инстинктов?

— Хай да. Но при чем тут христианство?

— До того! — я сердито дернул за вожжи и причмокнул на лошадей.

— Не злись. Разве лучше было бы, если бы они не пустили нас в дом?

— Лучшее.

— А мне так сладко спалось около тебя…

— Прости. Я же не о том, моя птичка.

Прошлой ночью Тина заснула, положив голову на мое плечо.

Я слушал, как она дышит, голубил ее волосы и хотел, чтобы эта ночь никогда не кончалась.

Действительно, чего злиться?