Старшая сестра Прокопа Квочки не хотела отдавать дитя, мол, как же я буду без него, оно же теперь как свое, сиську у меня брало, дети к нему привыкли, нет, пусть остается у нас, а там будет видно, однако Вовкулака покачал головой: спасибо тебе, сестра, за благость и душу правдивую, но меня послали забрать Ярка, и тут ещё и муж её, шугер Прокопа Квочки, сказал, что он тоже привык к ребёнку и готов взять его за родной, но, женщина, одумайся, тут не нам с тобой решать.

Квоччина сестра, плача, снарядила Вовкулаку с ребёнком в дорогу — замотала Ярка в чистую пелёнку, затем завязала в шерстяной платок так, что Вовкулака мог выцепить ребёнка на шею и везти его, как в колыбели, дала бутылочку молока, которого уцедила из своей груди, и вся семья провела Вовкулаку с Яркой за ворота.

Старый черный ворон созерцал то слезное провожение с высоты осокора, и хотя его крылья были уже не те, что когда-то, он все-таки проследил, куда Вовкулака поехал дальше, проследил и увидел, как тот у Ирдынских болот передал ребенка Черному Ворону.

Там, на болотах, атаман отправился по просёлочной дороге, что его среди нетечи-трясины мог нащупать копытами только Мудей, поехал, конечно же, к слепой Евдосе, встал перед ней и попросил: возьми, Евдосю, это дитя на определённое время, ибо только ты за ним сможешь присмотреть, уберечь от лихих людей, болезней и напасти.

На улице уже поночило, но слепая Евдося светлая не зажигала, зато лампадка горела у божницы, и в ее отсветах Ворон видел, что Евдося, слушая его, улыбается сама к себе невидящими глазами, аж тут дитя как-то так тихо и нехотя зарыпело, будто ленилось плакать, но хотело напомнить о себе.

— Дай же я его хоть увижу, — она забрала у Ворона ребенка, раскушкала его на кровати, а потом ощупала с ног до головы. — Моцарь!

— Моцарь-то моцарь, но еще манюне, — сказал Ворон, удивляясь, как ребенок притихнул возле Евдоси. — У тебя коза доится?

— Хочешь ряженки? — Она помнила его прихоти.

— Хочу. Но я спрашиваю за молоко для ребенка.

— За ребенка не горюй. А если хочешь ряженки, то ночуй у меня. Сделаю тебе и ряженки, и масла такого, что потом себя не узнаешь.

— Разве из козьего молока бьют масло?

— С таким казаком, как ты, и из козлина бьют, — заулыбалась Евдося. — Зоставайся, хоть искупаю тебя, бродягу твердоголового. Ты ведь любишь, как я тебя купаю?

Где-то из далины на него снова войнуло дикой орхидеей, понтийской азалией, кадилом душистым… Ворон услышал этот горько-сладкий повел, как только въехал на мочаре, тянувшиеся вдоль речушки Ирдынь, но долго не мог понять, что это за воодушевленность такая хорошая, и уж теперь догадался: орхидея, кадило и азалия зацветали на островках среди багон, которые никогда не замерзали.

— Люблю, — согласился он. — Но сейчас ещё та пора, когда можно и в Тясмине искупаться.

— Можно, — сказала Евдося. — Твоему жеребцу. И то, если он в миле.

— А Дося давно наведывалась? — спросил Ворон, пропуская Евдосину булавку мимо ушей.

— Давно. Говорила, как отвоевается, то пострижется в монахини.

— Это же чего?

— Из-за тебя, твердоголового.

— Ну, не с Досиной косой идти на постриг, — сказал Ворон.

— Она так привыкла к Мотриному монастырю, что может пойти туда и в послушнице. Я слышала, что после того разбоя обитель немного ожила, вновь принимает насельниц.

— Такой, как была, «Мотря»[43] больше никогда не будет.

— Не будет, но я к тому, что, может, Дося одваивалась да и пошла до «Мотри» уже не с саблей, а с молитвенником. Давно не появлялась. А ты чего допрашиваешься за нее?

— Да. Вспомнилась чего-то. Ты меня извиняй.

— За что я должна тебе прощать?

— За все. И за хлопоты, которые причиню, и за спешку моя всегдашняя. Должен и теперь отправляться.

— Атож. Когда не брошу на карты, то весь круг тебя красная дама ложится.

— Дама здесь ни при чем, — сказал Ворон. — У меня работа.

— Руки не болят од той работы? — спросила она.

— Болят. Но только по ночам.

— Здесь я тебе не в помощ. Одно только могу.

— Что, Евдось?

— Молиться за тебя.

Она взяла с полочки под божницей большой кухонный нож, приложила его к одной Вороновой ладони, затем ко второй. И — ко лбу.

— Будь мне здоров и дуж.

— А если со мной что-нибудь случится, ты этого мальчика… — начал было Ворон, однако она его перебила:

— К черту! Скоро ты придешь ко мне.