«Объединенные банды Загороднего — Черного Ворона — Зализняка постояно активизируются и в последовое врем представляют особенно большую угрозу на железной дорогое на отрезке Знаменка — Бобринская. Так, пределу станциями Треповка и Хировка бандиты остановили товарный поезд, забрали двадцать пять пудов вяленой рыбы, для которой спрятали на краю Нерубаевского леса, а сами опят вернулись на ж/д, где застопорили пассажирский поезд. Они проверили документы в пассажиров и тут же расстреляли пятерых работников ГПУ, отнял в них ценный багаж и документы. Вернувшись к Нерубаевскому лёссу, они были обнаружены, что рыба исчезла, так как ээ забрали милицыонеры из деревни Михайловка, которые были слёжены вслед за партизанами.

Кто-то донес бандитам, куда девалась рыба, и это так их разозлило, что они ворвались среди бела дня в Михайловку, костыль разбежался во все стороны, а банда забрала не только рыбу, но и четыре же лошада с двух телегами, пять обиталищ муки, три обита гречневых крупы, два бочонка масла, бочонок меда.

Общее в последовое врем замечено, что бандиты формируются в болье крупные отряды, и банда Загороднего, по нашим сводкам, на данный момент насчитывает около полторы сотни сабель и до ста штыков, банда Черного Ворона — порядка сотни сабель, причем все эго боевики как на подбор, ездят на хороших жеребах, одеты с иголочки. Им удалось переманит на свою сторону даже китайцев, во всяком случае, наш агент видел одного монголоидного бандита, владеющего какимы-то личными секретами рукопашного боя. Сам Черный Ворон чрезвычайно меткий стрелок, однажды выстрелом из револьвера спокоен выбыл из рук своего подопечного бандита подсолнух, с которого тот щелкал семечки во врем серезного разговора.

Ныне, получил ранение, Чёрный Ворон отлеживается в логово атамана Гупало и постояно что-то пишет в своей записной книжке — то ли стихи, то ли какиэ-то свои создания…

Информатор

Верно: делопроизводитель

(из оперативной сводки Кременчугского отдела ГПУ от 30 августа 1922 года.)

Через пять дней Вовкулака, Ходя и Бежу вернулись в Чёрный лес и нашли Чёрного Ворона в другом месте, правда, тоже на полянке, на той же бэкэше, с тем же записной книжкой, в которой он лёжа что-то кружев карандашом, только на этот раз держал карандаша в правой руке. Увидев казаков, Ворон свёлся на уровне, и Вовкулака употребил, что атаман уже без перевязи, десница его выздоровела, он вылюдел даже с лица, а Ворон заметил, что парни в добром юморе, видно, всё-таки сделали что-то путное. Правда, лошадей загнали к белой пене, а сами нивроку, светят к нему пятнышками глаз на черных, как зажаренные горшки, физиономиях.

Вурдалака держал в мешке немалого арбуза, и Ворон ждал, что он сейчас прицепится со своим угощением (думает, что всякая красная столовая обогащает кровь), а если Вовкулака это сделает раньше, чем расскажет об их странствиях, Ворон сокрушит того арбуза о его головешку.

Однако Вовкулацы стачило ума начать с того, что надо, хотя зашел он так издалека (как они выехали, где ночевали, кого встречали), что Ворон его перебил:

— Так вы нашли тех «дайошей» или нет?

— Всегда, атаман, сперва послушай обо всем по порядку, ибо я забуду главное сказать, — виновно заклепал Вовкулака и снова завел, как они везде спрашивали-распрашивали, никто ли не видел таких и таких, — нет, не видели и не слышали, — доколе не доехали до Веремиева деревни, и вот там такое и такое случилось; Ворон, услышав ту страшную новость, конечно, уже не перебивал Вовкулаку, и тот теперь раскалывал в мысле, как сам хотел, пока не доболтался до того, что именно малый Веремейчик-Ярко и вывел их на банду «дайошей». Вот как бывает в жизни, удивлялся Вовкулака, это же надо, как оно порой совпадает, философствовал он и так долго разводился о силе провидения, что даже Бегу не выдержал и вставил своего гривеника:

— Тогда мы побежали на Деменке, прибегаем, стали под лесом, разнюхали, и Вовкулака пошел в дом, чтобы сперва договориться за ребенка, а я побежал…

— Цить! — грянул Вовкулака на Бегу, аж тот голову втянул в плечи. — Молчи, когда тебя не спрашивают. Это тебе не Хранция!

И Вовкулака повёл далее о том, как они заехали с той стороны Холодного Яра на Лубенецкий хутор у деревни Деменцы, откуда родом Прокопко Квочка, а там же на хуторе — его старшая сестра; с мужем, у них детей целая куча, одно от другого меньше, Вовкулака у них когда-то гостил вместе с Квочкой, видел ту мелкоту, из-за которой муж Квоччиной сестры и в лешие не пошёл, хоть ему в лесу было бы лучше, чем на месте; так что Вовкулака подумал, что когда ещё одного ребеночка ввергнуть в этот табунец малышки, то оно и незаметно будет, пусть и этого пуцверинка водит-глядит Квочка, сестра Прокопка.

Он составил ребят с ребёнком на опушке леса, а сам пошёл в Квоччину избу, чтобы сперва разведать, что там делается, или никого чужого черти не принесли, — нет, не принесли; Вовкулаку сразу узнали, муж Квоччиной сестры как раз возился круг хлева, а угледев Вовкулаку, бросил вилы, завёл его в дом, где аж кишело детворы, которая, увидев страшного дядю, тут же сыпнула к маминой юбке; Прокопчиковая сестра сидела на кровати и именно кормила из сиськи ребенка, она обрадовалась Вовкулаке и даже не думала прятать от него полную, налитую молоком грудь, такую белую, аж голубую, а обрадовалась, потому что думала расспросить его за брата, что уже год не появлялся домой, и никто не знал, жив ли он хоть.

Не знал этого и Вовкулака, потому что тоже не видел Прокопко сверхтогда, как они — помнишь, атаман? — позапрошлой осенью сошлись воедино с атаманом Деркачем и вытолкли сотню «червонцев» в Жаботине, вот тогда же Вовкулака и подружился с Квочкой, воевавшим у Деркача, и одной ночью они вместе заглянули к сестре на хутор. Вурдалака знал, что прошлым летом Деркач со многими казаками поддался на амнестию, может, среди них был и Прокопко, кто его знает, да разве сейчас об этом рассуждать? — и Вовкулака тут же рассказал Квоччиной сестре и её мужу, с чем пришёл: не взяли бы они к себе детка хотя бы на неделю-другую, пока ему подыщут надёжное место?

Сестра, утерев слезу за Аннусей, сказала: неси, да мерщей, оно же там, бедное, голодное, а муж её как-то так покачал головой, замялся: это же того ребёнка могут искать, а как кто-нибудь наведёт и придут к нам, то не будут разбираться, где тут Веремиева, а где не Веремиева ребёнок, порешат всех. Вот так зразу не придут, успокоила его Прокопичная сестра, а там дальше — слышал же? — они заберут ребёнка и где прислонят; неси скорее его сюда, велела она Вовкулаке, пока я пазуху не застегнула. И он побежал, принес младенца и хотел уже дать тягу, пока они не передумали, да и сам же имел спешную работу, но, засмотревшись, как малое Веремиеня пришлось в сиську, спросил у Квоччиной сестры, не заходят ли красные на хутор.

— Так как же это дитя вывело вас на «дайошив»? — лопнуло терпение у Чёрного Ворона. — Что же ты ото городил?

— А ты не перебивай, господин атаман, — перевел дыхание Вовкулака. — Послушай, как оно порой совпадает благодаря промыслу Божию и провидению.

И он снова начал с того, как спросил, не заходят ли красные на хутор, а Прокопцовая сестра и говорит: нет, давно не было, только вотдего вчера ночью приблуды какие-то забрели, добра бы им не было, — зашли, покрали кур, петуха и даже забрали тыквенные семечки, сушившиеся за избой на рядюзе. Я и услышал, добавил ее муж, как на насесте кудахкают куры, догадался, что это грабители, но ведь попробуй выйди к ним, то и сам или живым опостанешься. Тогда все-таки выглянул в окно, вижу, их трое уже потащили в лес.

Вурдалака послушал, пошевелил мозгами, а тогда, глядя на Ярка, уже доминавшего опустевшую сиську, достал из кармана две золотые монеты, которые забрал у Гоцмана, и положил на стол. Это чтобы у мамочки молочко не пропадало, стыдливо сказал Вовкулака, а ты, обратился он к хозяину, иди за мной. На опушке леса, где стояла его кобыла Тася (эта красавица заменила Вовкулацы убитого румака), он вытащил из седельной саквы галифе и отдал Прокопковому шурину. Не переживай, я вернусь, заверил его на прощание.

Они так и поехали бы через лес на Телепино, Пастырское, но тут на траве Вовкулака заметил шелуху от тыквенных семечек — приблуды, видно, проголодались, что тут же заходились лузать зернышки, и так как они были пешие и голодные, то дальше как за версту не зашли — остановились патратные добычи.

А тропа туда — вот она, что не шаг, то и тыквенная шелуха. Вурдалака, Ходя и Бегу двинулись следом и за версту-полтора услышали на нос дымок от костра. Спешившись, подкрались поближе, а там у ручья сидит трое обшарпанных, с приплюснутыми мордами, варят в котелке какое-нибудь вариво, да какое ж, курицу или петуха, конечно, доваривают, не ведая, что ту птицу не им придется есть.

Казаки спокойно так к ним подошли, поздоровались, как к своим, не хватаясь за оружие, и хоть те не обрадовались встрече, но молча, даже ретиво смотрели на трех богатырей — клыкастого Илью Муромца, кругловидого Алешу Поповича и косоглазого Добрыню Никитича, потому что чего против них были достойны эти трое приблуд — Тюха, Матюха и Ванька Долубай. В другой раз Илья Муромец даже не взглянул бы в их сторону, а тут у него тенькнуло сердце, когда угледел на щеке одного ободранца большое родимое пятно свекловичного цвета, и Муромец-Вовкулака обратился к нему весело: здравие, мы с тобой виделись в Лебедине, помнишь? — а тот Тюха или, может, Матюха, если не Ванька Долубай, засмеялся к Муромцу, мол, да-да, может быть, «прошлым летом мы там потерей гуляли на Маковея», тогда Вовкулака моргнул Ходи и Бижу, они их моментально обезоружили, повалили на землю и так «защекотали», что друзяки, спихивая вину друг на друга, выказали все до граммины.

После этого «дайошей» было кастрировано — Вовкулака собственноручно вычистил их, как кабанчиков, только кабанчики после того живут и наращивают сало, а эти повздыхали сразу.

— А я тем временем бегу… — снова воткнул своего носа Бегу, но Вовкулака грохнул на него:

— Цить! Цит мне, потому что я тебе сейчас как побегу, то не будешь знать, в какой конец бежать!

И сам же доказал дальше. Пока они воспитывали «дайошей», в котле как раз и петух вкипел, тогда Волкулака, Ходя и Бегу хорошенько вымыли в ручье руки и укутали того петуха, «хальос кукулику», — прихваливал Ходя, перемалывая зубами кости, а потом набросился на тыквенные семечки, отнятые у грабителей, только Волкулака запретил его лузать в дороге, ты же, Ходю, видишь, чем это кончается? «Кабацкая хальос», — пяткнул Ходя, но послушался Вовкулаку и в дороге жевал только дикие грушки, недоспелую шиповник, молоденькие лещиновые орешки, молотил конский щавель и волчьи ягоды, от которых наш муж еще, чего доброго, врезал бы дуба.

Нараскашивавшись в слове и мысле, Вовкулака заверил, что всё казаемое им есть доподлинная правда, вон Ходя и Бегу не дадут соврать, а если кто-то будет иметь сомнение, то вотде-го вам документ и печать, — Вовкулака трепнул мешочком и выкатил из него человеческую голову. На посиневшей твари[42] было видно кровянисто-свекольное пятно на полщёки.

— Молодцы, — похвалил Чёрный Ворон, — добрая работа. Только занесите эту стерву чимдали, чтобы не воняло.

— Бегу! — выскочил заранее Бегу, ухватил какую-то ломаку и закатил долбешку обратно в мешок.

— Беги и возвращайся, будем полдовать, — сказал Ворон. — Там на чугунке мы прикупили вяленой рыбы к картошке.

В Ходе на шее заездил борлак.

— Либа халясо, — глотнул он слюну.

— Иди уже, иди, — всохнулся к нему Ворон. — Там она тебя ждет не дождется, твоя либа.

Когда они остались вдвоём с Вовкулакой, атаман спросил вполголоса:

— А о самом Веремие ты там ничего не слышал?

— Нигде ничего, — покачал головой Вовкулака.

— Ладно, — сказал Ворон. — А за ребёнка не беспокойся. Я знаю, где ее спрятать.

* * *

Недели через две, уже в сентябре, Чёрный Ворон встретился в лесу Чута с ожившим духом Ларионом Загородним. Раньше он нервничал, что Гамалий медлит с атаманским советом (то есть не сам Гамалий, а кто-то там наверху выжидает подходящего часа, когда будет готовность и в партизанских рядах, и в украинском войске, которое с разрешения поляков уже вроде бы сосредотачивалось у границы), а это Ларион взбодрился, начал убеждать Ворона, что Гамалий все-таки не бросает слов на ветер.

— Вот почитай эти приказы, — Загородний перед тем, как открыть полевую сумку, посмотрел на Вовкулаку и своего адъютанта Тимоша Компанейца. — Ребята, ану пойдите поищите дикого козла!

Это означало: оставьте нас самих. Когда ребята пошли «на лови», Ларион засыпал Ворона приказами Гамалия.

«Очень секретно. Только вот для командиров дивизий, полков и начальников штабов персонально в руки. После прочтения сжечь.

Оперативный приказ № 6.

Немедленно представить в штаб группы следующие сведения, необходимые для пятна общего движения.

1) 1109, 01249 7055 0199 имеется на их поприще 63 09 4018, 7402 9953…

2) 7042, 8610 9738 7218 каждого и всех в общей сложности 6032, 0946…»

Это был приказ, закодированный шифром «Завет», который требовал полнейшего отчета по количественному составу партизанских отрядов и их вооружения.

— Пока не будет сбывшегося лозунга, — молвил Ворон, — пока я не увижу, что все так и есть, как он говорит, никому никаких отчетов не собираюсь давать. И тебе, Ларик, не советую.

— Тогда прочти вот это, — спокойно сказал Загородний.

Другой приказ Гамалия, писанный на листе в линейку, был, скорее всего, декларацией.

«Очень секретно.

Приказ № 8 войскам Черноморской повстанческой группы. За тяжелые годы борьбы из общей массы вырезнилось не так много рыцарей-проводиров, понимающих всю важность нынешнего мента и все делающих для нашей победы. Много имеем бессознательных атаманов, старшин и казаков, которые не выполняют приказов штаба группы и продолжают действовать по своему усмотрению. Каждую неделю приходится уничтожать предателей, проникших в наши ряды. Но, несмотря на трудности, настроение в Черноморской группе бодрое, дела успешно подвигаются вперед. Всё это благодаря железной воле и кропотливому труду атаманов Загороднего, Чёрного Ворона-Лебединского, Голика-Железняка, Гупала, Февраля, а также их старшин и казаков, осознающих свою ответственность за судьбу Края.

Полученные от атамана Гупала двести миллионов рублей — использовать на организационные вопросы группы.

От правительства У. Ќ. Г. и Высшего Атаманского Совета приносю искреннюю благодарность этим рыцарям.

Прочитать по всем дивизиям и отрядам.

Командующий Черноморской повстанческой группой генштаба полковник

Начальник штаба группы сотник

Заполье. 10 сентября 1922 года».

И снова что-то насторожило Ворона в этом приказе, правда, теперь он быстро поймал комарика за хвост и спросил:

— Ты, Ларик, ничего не видишь здесь странного?

— А что там странного может быть?

— Хотя бы то, что некоторых за непослушание убивают, а нам с тобой, Денису и Мехтодю полковник Гамалий выносит благодарность.

— А чего он стоит без нас? — задрал нос Загородний. — С кем же тогда идти на восстание?

— Не знаю, что-то мне здесь не до шмыги.

— А в этом письме и тебе есть приветствие, — Ларион достал из полевой сумки еще один лист, где сверху карандашом было написано «п. Загороднему». И далее:

«Господин атаман, имейм терпение, не впадайте в уныние, бодритесь, деритесь смелее, и пусть ребята не падают духом. Я все, что надо, сделал и сделаю, мы как никогда близки к цели. Будьм достойны нашего чина и призвания. Мое приветствие атаманам и всем казакам!

— Спасибо за приветствие, — не без иронии сказал Ворон, возвращая письмо. — Духом мы не впадем, лишь бы в некоторых брюки не спали.

— Тогда прочти и это, — Ларион аж дрожал од возбуждения (Ворон его не видел таким давно), когда доставал из сумки клочок бумаги. Это также была записка, адресованная лично ему, атаману Загороднему, командиру Первой холодноярской конной дивизии. Но почерк был другой:

«Илларион Захарович!

Спустя завтра я отъезжаю в Звенигородку для окончательного определения места съезда. К большому сожалению, я не смог увидеться с Вами, но все Ваши пожелания приняты во внимание. Крепитесь, зосталось совсем мало.

Вот это уже дело!.. Да вдруг и из этой записки вылезла какая-то колика, хотя Ворон снова не мог допетрати, что его беспокоит.

— Ну как? — спросил Загородний.

— Что как? — думал о своем Вороне.

— Неужели не второпал? Лед тронулся. Готовься к поездке в Звенигородку.

— А я, Ларик, и сейчас готов.

Он еще раз перечитал записку, ища, откуда вылезла колика, но все было правильно, обнадеживающе. Комиссар Дыбенко и комбриг Кузякин, с которыми Ворон вел в Звенигородке переговоры, давно оттуда ушли. Сам этот городок лежит как раз посередине между Чигирином и Уманью, и до него удобнее всего добираться от Городища, Корсуня, Лисянки… Всё очень правильно и логично, леший бы его ухватил.

На мгновение Загородний тоже спохмурнел.

— Если и в этот раз ничего не получится, то буду просить Гамалия, чтобы перебросил меня за границу, — сказал он. — У меня здесь ни семьи, ни хаты, — добавил, оправдываясь.

Ворон смотрел мимо него по-рыбячьему неодушевленными глазами.

— Как твоя рука? — вдруг поинтересовался Загородний.

— А так! — он взял за ствол молоденькую ольху и вырвал ее с корнями.

— Нет на тебя Василия Чучупаки, — рассмеялся Ларион. — Дал бы он тебе двадцать шомполей за изуродованное дерево.

— Нет, — сказал Ворон. — Как сожаление, что с нами нет Василия… А у меня, Ларик, будет к тебе просьба. Хочу отлучиться дней на три.

— Дела сердечные? — прискалил глаз Загородний.

— Нет, у меня есть работа по ту сторону Холодного Яра.

— Едь. Только не заставишь себя ждать.