Атамана Веремия хоронили в Гунском лесу без прощальных сальв и речей. Хоронили тайком, ночью. Двое мрачных мужчин привезли подводом гроб с телом погибшего, а еще один привел из ближнего села священника.

Яму выкопали в двадцати шагах на восток ед старезного дуба, и теперь около нее тихо светилась в темноте домовая — недавно строганная сосновая доска еще пахла живицей.

— Откройте вико, — попросил отец Алексей.

Он долго раздувал кадило, черкая отсыревшими спичками, которые сичали, ломались и не хотели гореть.

— Зачем? — спросил тот, что привёл священника. Его шире, чем длиннее, голова и закандзюбленый нос делали мужчину похожим на большую сову.

— Так надо, — сказал отец Алексей. — А может, там дохлый пес.

— Здесь не до шуток, отче.

— Именно из-за того и годится открыть гроб. Я могу понять все, кроме святотатства.

Двое мрачных мужчин подошли ближе и медленно, нехотя сняли вико.

Где-то в глубине леса прокатились ухваты-зойки сыча. Если то правда, что в темную ночь бьются накулачки черти, то это могли быть и их крики.

— Да, это он, — сказал отец Алексей. — Я знал покойника. Но почему его положили в глыбе?

— Такой была Веремиева воля. Чтобы его похоронили в глыбе и вышиванке, — объяснил тот, что был похож на сову. — Атаман так и до боя ходил. Вы разве не знали?

— Глупая была привычка, — отозвался один из мрачных мужчин. — Враг его узнавал среди нас ещё издалека. Только и целяли у этого бриля, пока не попали.

— Зато и мы его видели за версту, — сказал второй мрачный человьяга. — Всегда видели, что он с нами.

— Глупая была заведенция, — повторил первый и сухо сплюнул через плечо.

— Не твое свиное дело, — сказал тот, что был похож на сову. — Начинайте отправлю, отче. И если можно, то не растягивайте. Потому что нас тут и утро застанет.

— Хорошо, хотя сапоги сняли, — сказал отец Алексей. — Так ему будет легче идти в рай.

— Начинайте отправлю, отче.

Издалека вновь донеслись жуткие ухваты-зойки, и отец Алексей подумал, что сычи так не кричат.

— …Боже духов и всякой плоты, Ты смерть преодолел и дьявола уничтожил, и жизнь миру Твоему даровал — Сам, Господи, упокой душу усопшего раба Твоего Веремия на месте светлым, на месте цветущим, на месте спокойным, откуда сбежала болизнь, печаль и вздох; всякое прогрешение, совершенное им словом или делом, или помыслом, как благой и мужелюбец Бог, прости, ибо нет жившего мужа, а не согрешил бы…

После короткой отправи гроб опустили в яму, бросили сверху по горсти земли и засыпали могилу. Но верх не выводили — все разровняли и притрясли падалишней листвой.

— Вы поняли нас, отче, — сказал похожий на сову муж. — Никто не должен знать этого места. Они будут его искать и мертвого.

— Но не найдут, — сказал мрачный человяга и бросил своего заступа на подводу. — Даже если надыбают эту мисцину, его здесь уже не будет.

— Как-то не будет? — спросил отец Алексей.

— А да. Вознесется на небеса.

Отец Алексей перекрестился и зябко повел плечами.

Холодная осенняя ночь дохнула ему прямо за шиворот.

— Запомните: нас здесь было всего четверо, — почти с угрозой в голосе сказал тот, что был похож на сову. — Кроме нас, этого больше никто не видел. Когда что… с нас и спросят.

Но он ошибался. На соседнем дубе давно уже проснулся старезный черный ворон и одним глазом сонно клепал на это зрелище. Ворону было уже двести семьдесят лет, однако он до сих пор не устал наблюдать за человеческими странностями и старался относиться к ним с пониманием. Теперь он сидел на дубе, который еще крепко держал на себе порудевшие листья, вдыхал теплый дух ладана, и черному ворону было здесь уютно. Белый месяц-четвертак не доставал его по дубовому листу, зато хорошо высвечивал небольшую поляну, где копошились люди. Ворон, хотя был и слеп на один глаз, сразу узнал и священника, и мужчину с длинным закандзюбленым носом — он их видел не в первый раз. Правда, слышал плохо, потому что ворон, по правде сказать, был уже глух как пень.

Глухой и подслеповатый, а тем не менее хорошо видел, что ему надо. Например, в этот раз он завесил с удивлением, что отец Алексей не только укоротил молебен, но и не опечатал могилу…

Да еще чуднее для него будет другая причта на этой поляне, — это когда впоследствии сюда придут другие люди, они будут хохотать на нетубешном языке, чужие, рогатые, в смысле в рогатых шапках-будёновках, незнакомые черному ворону люди, придут и отмеряют двадцать шагов на восток ед старзного дуба и станут копать, и выкопают гроб, откроют веко, да вместо атамана найдут там только записку, от которой можно было сглупеть.

Ворон тихонько хохотное, заслонив клюва крылом, чтобы не каркнуть, чтобы его не услышали, потому что тогда рогатые, вымещая злобу, стрельнут ещё и по нему. Ворон не боялся смерти, но он не любил, когда пахнет жареным, а в старости лет еще и не терпел запаха горелого пороха.